– Сонь, ты уверена, что в состоянии сейчас выслушать мои мысли по этому поводу? – попытался немного прощупать почву он. Любое неловкое слово, кажется, грозило сейчас катастрофой. – Или оставим до того момента, как у тебя немного спадет температура?
Соня фыркнула – наконец-то хоть немного узнаваемо.
– Я уверена, что единственной твоей мыслью сейчас должно быть желание как можно скорее избавиться от меня и надеяться, что тебя не зацепило заразой от заразы! – отрезала она и попыталась было отстраниться от Олега, но он и не думал ее отпускать. Она дернулась еще раз, а потом обмякла и потерлась виском о его щеку. Как-то необъяснимо грустно. – Ты очень хороший, Олег, – наконец сообщила Соня таким голосом, словно вынесла ему – или себе? – приговор. – И ты не должен, правда… Тебе нужна хорошая, правильная девушка, за которую не придется краснеть и которая не будет постоянно доставлять тебе неприятности…
– Сонь, – оборвал ее он, поглаживая теперь по спине, – не пугай меня, хватит бредить. Ну, набедокурила по юности: с кем не бывает? Вряд ли на свете найдется человек, которому не стыдно за свой подростковый бунт. Я тоже лет в тринадцать у матери деньги увел. Она на шубу себе копила, а я решил, что мне приставка нужнее. У Кайсарова была, а у меня нет. Мать деньги от меня никогда не прятала, не думала, видно, что я на воровство способен. А я даже и воровством это тогда не считал. Просто взял все, что было, и купил приставку. Недели две в ус не дул, пока мать после зарплаты в кубышку свою не полезла и не обнаружила пропажу. Конечно, сразу поняла, кто взял, убивалась – ужас. Вот тогда меня совесть и пробрала: не столько за приставку, сколько за то, что разочаровал ее. Тоже тетка спасла: сказала, что переложила деньги в другое место, и свое же кровно заработанное отдала. Правда, заставила потом все каникулы у нее на фирме курьером отрабатывать, зато раз и навсегда и от воровства отучила, и объяснила, что такое семья и почему за нее надо держаться. Так что ты с пьедестала-то меня снимай, пока я на нем плесенью не покрылся. И пошли уже торт есть; я специально девчачий купил – белый, воздушный и с вишней. Ты любишь белый воздушный торт, самокритичная девчонка? Или сбегать за тройным шоколадным?
Соня поелозила еще щекой у его шеи, потом прижалась к ней губами. Олег улыбнулся, радуясь ее оживлению. Вот придумала себе вину, да еще и решила испортить себе из-за нее жизнь. Ну поганый, конечно, поступок, и от стыда за него сразу не избавишься – но это же не повод так себя изводить! Ладно, Олег потом ей объяснит, как все это выглядело на самом деле, а пока надо было просто дать ей успокоиться и вернуть уверенность в себе. За поломанную Соню чесались руки разобраться сразу с обоими ее родителями.
– Безумно хочу белый воздушный торт с вишней, – наконец хрипловато прошептала она. – А шоколадный не хочу: ты вкуснее любого шоколада.
Олег довольно рассмеялся и заглянул ей в глаза. Наконец-то в них было лукавство, а не болезненная загнанность.
– Спасибо за комплимент, – поклонился он и встал с кровати. – Сливки тоже не будем все есть: пригодятся для чего-нибудь более интересного.
У Сони явственно порозовели бледные щеки, и она спрятала понимающую улыбку.
– Я тебя обожаю! – от души выдохнула она, и Олег, поцеловав ее в макушку, отправился на кухню.
33
К половине оставшегося на блюдце кусочка торта Соню отпустило. Столько лет мучившие ее виной воспоминания вдруг оказались не беспощадным приговором, а, как Олег и сказал, подростковой ошибкой. И пусть не Соня сумела ее исправить, и никогда, конечно, она не забудет о своем отвратительном поступке, тот наконец перестал лежать на сердце столь тяжким грузом, что сбивал при каждом напоминании о себе дыхание и убеждал, что Соня не заслуживает в жизни ничего хорошего. А ведь матери с ее обвинениями в адрес Сониного вечного своеволия почти удалось убедить дочь в том, что она просто ошибка и всем было бы лучше, если бы она вовсе не появлялась на свет.
Вдруг оказалось, что нет, не всем. Вдруг оказалось, что есть возле Сони человек, которому она действительно нужна; нужна так, что его не отпугнуло ее признание и вся та мерзость, которой был пронизан Сонин проступок и которая изъедала ей душу с того самого мгновения, как она решила отомстить отцу. И до сих пор не имели значения никакие оправдания, приходившие в голову в совсем уже тошнотворные минуты. Ни тот факт, что родители сами вынудили ее пытаться привлечь к себе внимание, год за годом игнорируя Сонино желание быть вместе с ними. Ни тот факт, что Влад должен был отговорить ее от воровства, а вовсе не поддерживать его. Ни тот факт, что тетя ни разу не поговорила с ней и не придумала ей наказание, как Олегова тетка придумала, – Соня понимала, что в этом случае ей было бы куда легче. А она тянула одна, не решаясь ни с кем поделиться в уверенности, что такое нельзя ни понять, ни принять. А терять тех, кто еще хоть как-то с ней мирился, Соня не могла.