О ком говорил Марат, Олег так и не сообразил, зато отметил одну чудовищную по своей откровенности вещь: Соня никогда при нем не плакала. Огорчалась, раздражалась, раскаивалась – но ни одной ее слезинки за все четыре месяца их знакомства Олег не видел. И по Кайсаровской теории выходило, что она-то как раз и играла.
Что, очевидно, и следовало доказать.
Олег схватил бутылку и хлебнул прямо из нее. Горло обожгло, но грудь жгло куда сильнее. Четыре месяца, будь они прокляты! Олег был уверен, что нашел идеальную, ни на кого не похожую девчонку, с которой было потрясающе хорошо и в постели, и вне ее, – а оказалось, что все это лишь игра? Пшик, не стоящий даже звонка с объяснениями? Или Соня все-таки все объяснила? И не стоило искать чудес там, где их нет?
Жизнь-то ведь давно приучила не верить в них. Ни одна мечта не сбылась, и, сколько бы Олег ни уговаривал себя, что вполне доволен нынешним положением вещей, не смог этим обмануть ни себя, ни, как ни странно, Соню. Она раскусила его быстро и как-то очень качественно, а потом столь же быстро и качественно обрисовала картину, которая способна была вернуть Олегу самого себя и хоть немного приблизить его к прежним мечтам. Да еще и наглядно показала, как та выглядит, организовав эти веселые съемки. И как это можно было согласовать со всем остальным представлением? Или Олег все же ошибался и никакого представления не было? Могла Сонька просто нападать, чувствуя какую-то опасность, как всегда это делала? Одно ее выступление о его богатой интимной жизни чего стоило, да и в другие их встречи она постоянно выставляла колючки, заранее защищаясь, чтобы никто не причинил ей боль. Какую боль мог причинить ей Олег, он никогда не понимал, зато точно знал, что в ответ на выпады Соньку надо прижать к себе, причем так крепко, чтобы она не могла выбраться, и сказать какой-нибудь офигительно пошлый комплимент, чтобы она почувствовала, что он не пытается ее обидеть и что принимает ее такой, какая она есть. И тогда она сама приоткрывала запертое на семь замков сердце, позволяя Олегу почувствовать себя нужным ей.
В последнее время он неплохо научился ладить с этой ее броней, но сегодня Соня уколола слишком сильно. Может, и не хотела добиться такого эффекта, но Олег, слишком часто лишавшийся ее за эти несчастные четыре месяца жизни, не сумел за последнюю неделю привыкнуть к тому, что такой опасности больше нет, – и не справился с собственным страхом. Потерять Соньку было все равно что просрать сразу все мечты – и он их просрал. А теперь сидел и заливал горе Кайсаровским виски.
И не знал, где все-таки правда.
– Олег, слушай, остановись уже, – раздался где-то вдалеке смутно узнаваемый голос, и бутылка, стукнув о зубы, перекочевала в другие руки. Наверное, надо было возмутиться и потребовать вернуть ее, но язык стал слишком неповоротливым, чтобы хоть что-то выговорить, мысли начали расплываться, теряя связность, а руки, кажется, не сумели бы удержать даже пустую бутылку, и оставалось только кивнуть, а после – подчиниться чужому решению отволочь его на кровать. И его действительно отволокли, но это осознание растворилось ровно в тот момент, как под слишком тяжелой головой оказалось что-то мягкое, – и Олег провалился в пустоту.
Проснулся с колокольным звоном в черепушке, алым заревом перед глазами и абсолютной ненавистью к себе – за эту гребаную слабость. Ничего лучше, чем напиться, он, конечно, придумать не мог. Реально думал, что станет легче?
Или просто не в состоянии был думать?
Перед расплывающимся взглядом возник стакан с водой и газовыми пузырьками. Кажется, Олег провел эту ночь у Кайсарова. И кажется, тот расчухался раньше, чем он.
– Пива, как всегда, нет? – ехидно поинтересовался Олег и тут же неслышно застонал от ударивших в виски молотков. Пива у Кайсарова отродясь не водилось. Они были дворянских кровей, и Марат, сколько ни старался, вытравить некую аристократичность из своих привычек не мог.
– Пей давай, – усмехнулся он и сунул Олегу стакан в руки. – Пиво твое и рядом не валялось. Мигом на ноги поставит. Тогда, может, наконец научишься говорить.
Олег поморщился, но возражать не стал. В три глотка осушил стакан, с немного мазохистским удовольствием чувствуя, как газированная вода царапает слипшееся горло, потом сел, скрестив ноги, и откинулся спиной на стену. Глаза открывать он не хотел.