– Поль, давай договоримся, – с точно такой же взволнованной заботливостью проговорил он. – Я не хочу пользоваться твоей нынешней слабостью и растерянностью, поэтому, если захочешь остановиться, только скажи…
Ох, только этого ей не хватало! Кажется, она слишком долго держала его на расстоянии, чтобы теперь он увидел, что этого расстояния нет. И поверил в это.
– У меня не было мужчины двадцать с лишним лет, – с легкой усмешкой над собой сообщила Полина. – Поэтому если я веду себя, как амеба, это вовсе не значит, что я хочу остановиться. Это значит лишь то, что я безумно стесняюсь, хотя в моем возрасте, наверное…
Он шумно выдохнул, прерывая ее, а потом рывком поднял на ноги. И наконец-то стиснул в сильных объятиях.
– Дурочка!..
Как будто двадцатилетней девчонкой окрестил, но на новую усмешку не дал времени. Снова приник губами к ее губам, и на этот раз в его поцелуе не было и капли неуверенности. Поначалу еще неспешно, словно бы приручая, позволяя привыкнуть к себе, он нежил то одну ее губу, то другую, и Полина с каким-то удивлением ощущала, как это приятно, как волнительно, как совершенно ни на что не похоже. Она почти забыла поцелуи Антона, отца Олега, но абсолютно точно знала сейчас, что не испытывала тогда таких ощущений, как сейчас под горячими губами Эдика. Он не торопил, не обострял, позволив Полине расслабиться и осмелеть, сбросив это злосчастное смятение и отдавшись заполняющему восторгу. Почему, в конце концов, она решила, что слишком стара для любви? Если Эдик хотел ее, а не ту самую двадцатилетнюю девчонку, значит, она по-прежнему была красива и желанна. И права, наверное, Соня вместе с Катериной из знаменитого советского фильма: в сорок лет жизнь только начинается.
Его руки все плотнее гладили ее по спине и плечам, прижимая к себе, позволяя ощущать своим телом его сильное тело, рождая внутри почти забытое томление, а губы продолжали ласкать – но теперь уже жарче, глубже, опьяняющей; и Полина отвечала с такой же жадностью и ненасытностью, потому что не могла больше себя сдерживать. В груди от его близости пробуждался настоящий вулкан, о существовании которого Полина до сих пор не подозревала, и потушить его, кажется, не было никакой возможности.
– Поль… – словно бы спросил еще какого-то необъяснимого позволения Эдик, и она расстегнула верхнюю пуговицу на своей блузке. Но он перехватил ее руки. Довел дорожку горячих поцелуев до ее уха и в него же шепнул: – Я сам, ладно?
Полина, чуть подрагивая, кивнула. К душе снова начало было подбираться смущение, но Эдик выгнал его новыми поцелуями. Его губы спустились к шее, а руки, как-то очень быстро расстегнув блузку, проникли под нее. Полина охнула, когда горячая ладонь обхватила грудь, но, когда Эдик успел избавить ее еще и от лифчика, она не заметила. Губы на шее терзали кожу, то ли воспламеняя ее, то ли превращая в слишком чувствительный инструмент, и дыхание срывалось вместе с мужским именем. Полина вцепилась Эдику в плечи, вдруг ощутив почти неукротимое желание тоже потрогать его без этой чертовой футболки. Кажется, в ней наконец просыпалась женщина, слишком надежно запертая в темнице обязанностей. А Полина была уверена, что никому уже не под силу выпустить ее на волю.
Она обхватила ладонями голову Эдика, подняла ее, на мгновение заглянула в черные глаза. Что там было: то ли жажда, то ли мука? Полина только судорожно выдохнула от стиснувшей грудь руки и сама впилась губами ему в губы. А потом наконец вцепилась в футболку и потянула ее вверх.
Наверное, она сошла с ума. Наверное, после она будет раскаиваться в этой своей слабости, особенно если надежды не сбудутся и Ирина не встанет на ноги, но сейчас все это не имело значения. Эдик, не разбивая поцелуя, подхватил Полину на руки и перенес в комнату на кровать. Одним движением, не дав Полине даже опомниться, стянул футболку через голову и ее освободил от блузки полностью. И снова его губы спустились с ее губ ниже, к шее, к плечам, к ключицам, и снова неспешно, почти медлительно, но так сладко, так горячо, так искушающе, что Полина запуталась в собственном дыхании. Словно бы Эдик изучал ее, не желая пропустить ни одного сантиметра ее тела, а ей хотелось все большего. Ладони скользили по его влажной спине, вжимаясь все сильнее, потому что его руки то как-то слишком умело ласкали грудь, то спускались ниже, к животу, тревожа совсем уже неприлично. Эдик явно знал, что делать, легко играя на Полинином теле, словно на своем синтезаторе, а она уже с трудом могла ждать.