Бонус: Голубка и ворон (2)
Эдик смотрел на себя в зеркало, морщился от дебильности собственного вида и никак не мог унять выводившее из себя волнение. В последний раз он так волновался месяц назад, когда, стоя под душем, услышал в комнате телефонный звонок, а потом никак не мог заставить себя выбраться наружу, чтобы принять Полинин приговор. И только изводился все сильнее, то цепляясь за неверную надежду, то выпуская ее в неверии, что Полина наконец пустит его в свою жизнь. То, что произошло между ними до этого, каким бы потрясающим удовольствием ни бодрило, все же оставалось лишь сексом, а женщины, Эдик знал, куда большее значение придавали близости духовной. И вот душу-то для него Полина никак не открывала.
Он влюбился сразу, с ходу, с первого взгляда на это строгое лицо, на светящиеся вдохновением глаза, на чуть надменную складку губ, на высоко поднятый подбородок, так откровенно выказывающий Полинину независимость, как если бы она повесила себе на грудь табличку «Это мне неинтересно». Читать Эдик умел, но та самая любовь, над которой он всегда потешался и которая обрушилась на него Ниагарским водопадом на исходе четвертого десятка лет, заставила сделать вид, что табличку он не заметил. Первым делом, конечно, выяснил, свободен ли объект его нежданно вспыхнувших чувств от обязательств, а когда убедился, что свободен, кинулся в атаку.
И попал под раздачу.
Нет, он не рассчитывал, конечно, что Полина немедля бросится ему в объятия и будет уверять, что именно его всю жизнь ждала, но и оплеухи с ее любовью к далекому и неизвестному идеалу не ждал. Он и про идеал-то уже куда позже узнал, когда начал работать с Олегом и в одной из случайных реплик наконец выяснил, что Полина всю свою жизнь любит его отца и не позволяет никому занять его место в своем сердце. Глядя на Олега, не похожего на Полину, а значит, похожего на отца, Эдик осознал, что тягаться с этой памятью ему не по силам. Он был совсем другим. Ни капли аристократического лоска, ни горсти возвышенных чувств, ни ведра этого дьявольского обаяния, которым так и искрил Олег и, очевидно, его папаша, не счевший необходимым хоть раз появиться в жизни сына и его матери. И Эдик мог, наверное, задать Полине прямой вопрос о причине такой любви и верности, если бы на себе не ощутил, что любовь не спрашивает и не выбирает. И невозможно объяснить, почему ты без какого-то человека просто не представляешь нового дня, даже если сам этому человеку глубоко параллелен. Как Эдик Полине.
Что случилось в день Ирининой операции, Эдик не знал и теперь. Какое озарение спустилось тогда на Полину, наконец сбросившую защиту и позволившую Эдику выдраться из-под этого купола «просто друга», объяснить было невозможно. Он до последнего не верил, что она не опомнится и не даст задний ход, и все проверял, чтобы не получилось так, как с теми первыми объятиями, после которых Полина заперлась еще сильнее, – а потом она затянула в свой жар, и думать и подстилать соломку возможности не осталось.
Какая там соломка, когда Полька отдавалась, будто последний раз в жизни, сжигая все мосты и дурманя собственной отзывчивостью? Эдик еще останавливал себя, тормозил, не желая слишком быстро закончить их первый и, скорее всего, единственный раз; пытался отсрочить, жаждая выбрать эту благодать до конца и не в силах оторваться от такой желанной Польки, а она рушила все запреты, увлекая с собой на вершину Эвереста, где невозможно ни дышать, ни думать, а только умирать от восторга и отгонять страх, что уже не вернешься.
Эдик не вернулся. Он остался с Полиной там, в этом самом восторге и ощущении собственного всемогущества, в ее жаре, в ее откровенности, в ее совершенно сумасшедшей чувствительности и доверчивости. И не жалко было ни дня из предыдущих семи лет, потому что Полина воздала за каждый из них сполна, и ему не на что было жаловаться.
Он только не представлял, как станет отпускать ее, если медицина все-таки подведет и Полька снова захлопнет перед ним дверь. Не в своем сердце, он на это в откровенном своем проигрыше придуманному идеалу и не рассчитывал; а совершенно физическую дверь в собственной квартире, запретив когда-либо еще приходить, чтобы он не «тратил на нее свою жизнь». Не понимала, дуреха, что сама этой жизнью и была. И сама же грозилась ее лишить, а Эдик принимал ее условия, потому что слишком хорошо понимал, что Польку не сломать и не прогнуть. Если она что-то решила, оставалось только смириться, даже если отступать Эдик не умел. Но он понятия не имел, как объяснить ей, что он отлично осознает все те трудности, что сулила Иринина инвалидность, но предпочитает их Полининой отстраненности. И готовил, стоя под душем во время ее разговора, целую речь, которая позволит ему если не разубедить Польку в ее неправоте, то хотя бы отсрочить собственный приговор, понимая, что все равно от нее не уйдет. Что будет придурком таскаться под ее окнами, пока она не сжалится и не пустит хотя бы на порог. Пусть даже снова в роли этого набившего оскомину «друга». Потому что лучше так, чем совсем без нее.