Особенно после их совершенно обморочной любви. Назвать эту близость сексом у Эдика язык не поворачивался.
Он ждал под душем так долго, как только мог, чтобы не попасть на середину разговора и не помешать Полине со всем разобраться, а потом вывалился из ванной, едва не сдернув дверь с петель, и так решительно прошагал в комнату, словно облачился в военную форму, а не обернулся поперек живота белым гостиничным полотенцем. Полотенце не позволяла маршировать слишком широко, но и Полина не дала ощутить себя окончательным придурком. Выскочила ему навстречу – тоже в полотенце, которое совсем ничего не скрывало, – и бросилась на шею.
– Все получилось! Все получилось!.. – жадно и счастливо выдохнула она – и Эдику понадобилось куда больше времени, чтобы осознать, что она имеет в виду, чем чтобы избавить их обоих от этих полотенец…
Они провели вместе всю ту неделю в Москве, разлучаясь только на то время, что Полина сидела у сестры в больнице, и, кажется, именно тогда Эдик и решил, что должен жениться. То есть, наверное, где-то в глубине души у него и раньше проскакивали подобные мысли, но до их тогда было как до Китая пешком, потому Эдик и не слишком раскатывал губу.
Сейчас он не намеревался отказываться от своего решения. Что бы там Полина ни думала о своем идеале, Эдик знал, что сумеет сделать ее счастливой и в отсутствие оного, и не собирался больше позволять ее осторожности портить обе их жизни. Семи предыдущих лет было вполне достаточно. Следующие семь лет – и сверх них – Эдик хотел провести в одной постели с Полиной. И наконец убедить ее в том, что мужчинам можно верить.
По крайней мере, ему.
Потому и стоял сейчас в костюме и при галстуке, коих не надевал, наверное, со дня фотографирования на первый паспорт, потому что чувствовал себя свободно исключительно в неформатной одежде, но сегодня речь шла не о свободе, а о Полькином согласии стать его женой, поэтому весь неформат следовало оставить до лучших времен и сделать все, чтобы ей захотелось принять его предложение. Пусть видит, что выходит замуж не за шалопая, так и не выбравшегося из своих мальчишеских понтов, а за зрелого и уверенного в себе мужчину, который сумеет дать ей все, в чем она нуждается.
Эдик должен был ее в этом убедить.
Вот только сидел на нем этот самый костюм ну ровно как на корове седло. И галстук, дрянь такая, никак нормально не завязывался, хоть Эдик перепробовал все предложенные интернетом способы. И туфли, всученные ему в магазине в комплект к костюму, неимоверно жали, и Эдик мог только забавляться над собой, думающем в тот момент явно не о покупках. Он направился в салон прямиком из Полькиных жарких объятий и, очевидно, слишком явно витал в облаках, позволив ловкому продавцу обдурить себя. И все бы ничего: не в одежках, в конце концов, счастье, – но вот как допилить до Полининого дома в этих пыточных башмаках, Эдик не знал. А с привычными буцефалами классический костюм никак не сочетался.
Но чего не сделаешь, на самом деле, ради любимой женщины? Они детей в муках рожают, чтобы продлить мужчине род, а он испугался пары часов в жмущих туфлях? Переживет; потом еще и позабавятся над этим вместе с Полькой, когда она ответит ему согласием. А она обязательно ответит. Он все для этого сделает. И не отступит, пока не добьется своего!
Повеселев, Эдик наконец двинул в сторону Полининого дома. Пять остановок на метро – уже в полной уверенности, что Полька согласится. Почему бы ей, на самом деле, не согласиться? Она отлично его знала и могла быть уверена, что он не метнется, ведомый бесом в ребре, к какой-нибудь юной прелестнице, а останется преданным ей, что бы ни случилось. И постель ей его явно пришлась по душе: от ее мучительного: «Почему?» – ему даже в воспоминаниях становилось жарко. И Ирина давно на его стороне: если что, вразумит сестру и подтолкнет к правильному решению. Так что, как ни крути, Эдик был со всех сторон идеальным кандидатом. Разве что кофе не умел готовить. Ну да освоить эту науку куда проще, чем научить Олега драться.