Вот только Эдик понятия не имел, как убедить в собственной правоте что Полину, что ее сына. А ведь на Олега во всем этом безумии Эдик рассчитывал в первую очередь: при всей его склонности к романтике и совершенно оголтелой влюбленности в Соню он всегда был чрезвычайно здравомыслящим молодым человеком, отлично разбирающимся в людях и абсолютно чуждым лести. Только он мог внушить матери, что не нуждается в отцовских подачках, ради которых Полина, кажется, решила пожертвовать Эдиком. Эдик отчаянно хотел верить ее словам о том, что она давно ничего не испытывает к бывшему любовнику и встречается с ним только ради будущего Олега, но совладать с ревностью не мог при всем своем старании. Та прорывалась в самые неожиданные моменты, портя и без того держащиеся на честном слове отношения, и Эдик, пожалуй, впервые в жизни не знал, что ему делать и как если не победить, то хотя бы не проиграть по всем фронтам этому столичному франту, даже сейчас, на этом проклятом мероприятии, обставляющему его, не прилагая никаких усилий.
Директор фирмы, чей юбилей они с Олегом вели, счел огромной честью присутствие на своем празднике московского гостя, который к тому же пообещал прочитать со сцены какой-то торжественный монолог, тогда как на диджея поглядывал со столь явным неодобрением, что Эдик – снова впервые – ощутил неловкость из-за своего внешнего вида. Не раз и не два он до этого выслушивал от всяческих снобов недовольство собственной одеждой, но оставался при своем мнении, даже когда ради своих убеждений пришлось пожертвовать работой. Сегодня, безнадежно проигрывая Мещерскому, он не единожды проклял собственное упрямство, место которому было в глубоком детстве, а вовсе не на ринге с олимпийским чемпионом, в противники которому по неизвестной причине достался вчерашний выпускник боксерской академии.
А Эдик еще думал, что умеет драться.
Или все-таки отозвать этого выпендрежника в сторонку и там популярно объяснить, что он думает о подкатах к его женщине? В конце концов, семь лет возле Полины и ее недавняя взаимность давали ему такое право. Вот только Полька первым делом бросится жалеть этого сирого и убогого, которому достанет – Эдик прикинул – пары хороших ударов, чтобы забыть не только читаемый сейчас с таким выражением со сцены текст, но и собственное имя; и последний шанс на ее здравый смысл сгорит в том же самом огне, что вот уже вторую неделю безбожно прожаривал Эдика. Нет, он не думал, что можно вести себя настолько по-идиотски, но Мещерский сам напросился, когда демонстративно положил перед ним список мелодий, которые должны сопровождать его выступление, и пообещал на пальцах показывать, когда какую играть. А после еще и осуществил сей беспредел, столь явно сигналя своими отростками, словно за синтезатором стоял умственно отсталый, и вызывая слишком откровенные смешки в зале; и на третьей такой подставе Эдик вместо заказанного «Танца с саблями» бахнул ему «How much is the fish». Ух, каким удовольствием оказалось видеть, как округляются светлые мещерские очи и как сбивается уверенная его речь, потому что до приторности сладкая история о выступлении Антона Ивановича в Тбилисском драматическом никак не сочеталась со звучавшим сейчас в зале евродэнсом.
Беда оказалась в том, что Мещерский, будучи, очевидно, неплохим актером, сумел не только весьма достойно завершить свою историю, но еще и посетовал в зал, что диджей, к его огорчению, не счел нужным надеть очки, а потому он станет отныне еще и называть номер необходимой мелодии.
И ведь начал называть, падла такая; но на первом же выпаде получил вместо «My heart will go on» знаменитое «El bimbo» – и тут уже Олегу пришлось угоманивать зашедшийся в смехе зал и спасать отца искусством собственной безупречной импровизации. А после – вправлять мозги своему диджею, у которого в репертуаре имелись вещи куда острее «El bimbo».
– Запорешь мероприятие – нас с тобой первых и попрут из шоу-бизнеса, – с шутливой улыбкой – для публики – и со льдом во взгляде – для Эдика – сообщил Олег, спрыгнув со сцены, где Мещерский продолжал делиться восхитительно интересными подробностями своей жизни. – Как будешь перед матерью оправдываться?
– Меня одного попрут, – огрызнулся Эдик и прожег взглядом разошедшегося Мещерского, – а тебе благодарность выпишут за спасение утопающих и по всем инстанциям разнесут, как некто Карпонос выручил московскую звезду, не дав той закатиться. Так что претензии оставь при себе. Я без них закопаюсь.