Олег помолчал, явно о чем-то размышляя. Но Эдик, даже подключив самую продвинутую свою проницательность, не догадался бы о чем.
– А на свидание ее пригласить – гордость не позволяет? – выдал наконец Олег. Эдик усмехнулся: хоть здесь объяснять ничего не надо.
– Это такое мероприятие со столиком для двоих, приглушенным светом, живой музыкой и букетом отвратительно нежных цветов в ресторанной вазе? – он ткнул на синтезаторе нужную запись и демонстративно сложил руки на груди: подыгрывать Мещерскому даже ради Полькиного сына он не станет. – Ни разу не слышал.
Олег поднял брови, снова не задавая лишних вопросов, на которые Эдик не хотел отвечать. Три дня назад он в лепешку расшибся, стараясь организовать для Польки это самое пресловутое свидание. Снял зал в театре, где подрабатывал в промежутках между Олеговыми мероприятиями, договорился с коллегами-музыкантами, чтобы они сыграли любимые Полькины мелодии, взял в аренду кофемашину, так и не совладав с туркой, – и искренне рассчитывал если не поразить Полину в самое сердце, то хотя бы порадовать ее в суете последних забот и дать свободно вздохнуть, взяв на время все заботы на себя. Эдику нравилось освобождать от них Полину – не ради ее благодарности, а ради столь редкого спокойствия и умиротворения в ее глазах; в такие моменты он чувствовал себя почти что богом, способным дать любимой женщине хоть немного заслуженного счастья.
Но пригласить на это самое свидание не успел: Полина со своим сообщением об ужине с Мещерским опередила всего на несколько минут, обломав все предвкушаемое удовольствие и вынудив Эдика отменять все былые уговоренности. Но это было ерундой по сравнению с тем, что начали сбываться самые горькие его опасения: сколько бы ни уверяла Полина в том, что возвращение прежнего любовника ничего для нее не значит, ее поступки говорили совсем о другом. Медленно, но верно Мещерский снова пробивал дорогу к ее сердцу, а Эдику оставалось лишь наблюдать за этим, потому что он никогда не понимал борьбы за любовь. Он был возле Полины семь лет, приняв ту роль, что она ему отрядила, и ни в чем ей не отказывая; но если этого оказалось мало, значит, не поможет и никакая борьба. Сердце – оно не спрашивает, это Эдик знал по себе. И не видел смысла ломать Польке жизнь из-за того, что она не сумела его полюбить.
Еще бы не было так больно и так холодно по ночам, когда вместо сна только и одолевали глупые бесполезные мысли от потребности доказать Полине, как она ошибается, выбирая Мещерского, до столь же острого желания прямо сейчас собрать вещи и свалить подальше на первом же поезде. И только обещание о двух неделях останавливало: он сам определил срок и должен был его дождаться, прежде чем принимать окончательное решение.
Хотя Мещерский, кажется, дал понять, каким тому следует быть.
– Ясно, – выдернул из отравляющих мыслей Олег, черт его знает что поняв. Эдик не стал уточнять. – Я, признаться, рассчитывал, что вы с матерью сами как-нибудь разберетесь, все-таки взрослые умные люди. Но коль скоро вы решили наломать дров, придется дать Соне добро с ее идеей. Все лучше, чем…
– Какой идеей? – тут же насторожился Эдик. Пару Сониных идей, после одной из которых Олег едва не лишился клиентуры, а после второй – здоровья, ему забыть вряд ли удастся. И меньше всего на свете хотелось последовать тем же путем.
Хотя нет: меньше всего на свете Эдик хотел бы потерять Полину. И если есть шанс этого избежать, он был готов к любым жертвам.
– Свидание для вас организовать, – усмехнулся Олег, а следом еще и чему-то светло улыбнулся. – Такое, чтобы до конца жизни не забыли. И бросили наконец валять дурака.
Теперь уже у Эдика брови поползли вверх. Признаться, в свете появления великолепного Антона Ивановича к себе он ждал от Олега совсем иного отношения.
– Только учти, если Сонька узнает, что я ее планы тебе слил, обзаведешься соседом – и вряд ли ненадолго, – предупредил Олег, неверно истолковав его удивление. Эдик глубоко вздохнул, прежде чем задать новый вопрос:
– Ты сейчас против отца работаешь, в курсе?
Олег поморщился и перевел взгляд на сцену, где продолжал ублажать слушателей Мещерский. Так, глядя туда, и ответил:
– Я для матери работаю. Не хочу, чтобы она снова испортила себе жизнь из-за двух мудаков, которые не могут разобраться в себе.