Эдик хмыкнул. Олег позволял себе нецензурно выражаться лишь в минуты глубочайшего эмоционального напряжения, и, кажется, новоявленный папочка допек и его.
Или же допек Эдик.
– Мать-то сама что об этом думает? – предельно мягко спросил он. Впрочем, иначе говорить о Полине у него и не получалось.
Олег глубоко вдохнул и выдохнул.
– Тебя мое мнение интересует? – не слишком благожелательно отозвался он. – Или у нее лично спросишь?
Да, пожалуй, чужим словам Эдик не поверит. Он и Полининым-то уже не слишком верил, хотя она, помнится, никогда не умела лгать.
Так, может, и не лгала?
На душе впервые за полторы недели потеплело.
– Лично, спасибо, – кивнул Эдик и отвернулся от проскользнувшего на лице Олега одобрения. Не надо ему одобрения, и помощи никакой не надо. Сам задаст Полине прямой вопрос – и прочтет ответ в ее глазах. Ясных зеленых глазах, которые не давали покоя уже семь лет и без которых Эдик не представлял себе нового дня. А сам уже полторы недели от них отказывался из-за надуманных предлогов. Если Полька все-таки выбрала, если хотела быть именно с ним, как говорила, какого лешего он искал причины ей не верить? Ну да, сорвалось у них свидание, так то действительно могло быть просто совпадением, а вовсе не злым умыслом. В конце концов, Полина же интересовалась, когда у него следующий выходной, и сокрушалась, что ждать до него слишком долго. А потом еще и с читаемым страхом уточняла, не надоело ли ему ее ждать. Может, конечно, и хотела, чтобы надоело, и Эдик, разочарованный ее предпочтением бывшего любовника, именно такой вывод и сделал, а сейчас вдруг припомнил не слова, а голос, и словно бы увидел все совсем иначе. Полина отлично его знала и не хуже него понимала те чувства, что пробудил в его душе приезд, казалось бы, наконец побежденного соперника. Потому, наверное, и повторяла в каждом телефонном разговоре, что на их отношения это никак не повлияет, – а Эдик не слышал, уверенный в обоснованности собственных страхов. А что, если Полина боялась потерять его ничуть не меньше? В конце концов, в постели у них все было замечательно: так, как у Польки не было даже с Мещерским; а в Эдиковой верности ей сомневаться не приходилось – так почему же она не могла на самом деле предпочесть именно его? Ну и пусть Мещерский богат, знаменит, эффектен, аристократичен; пусть он отец ее сына и подходит утонченной и воздушной Польке куда больше затянутого в кожу второго поклонника, если она хотела быть с именно с Эдиком, какого дьявола он ей мешал? И так тянул столько, что Полька сочла себя слишком старой для любви, еще и теперь решил лишить ее удовольствия? Кто его знает, на самом деле, этого Мещерского, каков он в постели и есть ли ему дело до чего-то еще, кроме собственного удовлетворения, а Эдик собирался толкнуть любимую женщину в объятия этого нарцисса? Разве не понятно, что он не умеет любить и ни за что не оценит ее жертвы? Разве не видно, что он именно себя ставит превыше всех остальных? Разве не ясно, что он не нужен Польке и что она никогда не будет с ним счастлива? Может положить свою жизнь на алтарь его самолюбования, как уже это делала, но тем самым загубит себя окончательно – и Эдик всерьез согласен был это допустить?
А еще говорил ей, что любит и не отступится, пока нужен. Трепло! Сбежал при первой же трудности, оставив любимую в одиночку разбираться с таким монстром эгоизма, как Мещерский. И сидел в своей норе, лелея страхи и обиды, когда так просто было избавиться от тех и от других. Просто вспомнить, что пообещал Полине быть рядом, и сдержать свое слово, как подобает мужчине. А не сваливаться в мудака, как правильно заметил Олег. И, кажется, достучался до Эдикова самолюбия.
– Спасибо! – еще раз проговорил он, и Олег понимающе усмехнулся. Хлопнул по плечу и включил микрофон, возвращаясь к своим обязанностям. А Эдик нащупал в кармане телефон и дал ему слово позвонить Полине сразу по окончании мероприятия: сейчас у него, в отличие от ведущего, не было ни единого перерыва. Значит, еще два часа. Что ж, Эдику не привыкать ждать, а в сравнении с предыдущими семью годами это вообще копейки. Всего лишь сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд. Четверть сотни мелодий, на исходе последней из которых к Эдику неожиданно направился Мещерский.
У Эдика зачесалось между лопатками.
– Я хотел бы с вами поговорить, – без всяких предисловий и не терпящим возражений тоном сообщил Мещерский. – Без свидетелей и без отлагательств.