Эдик неслышно хмыкнул и жестом предложил высокому гостю проследовать в комнатушку, отведенную им с Олегом для мелких нужд. Олег покуда принимал расчет и благодарности от заказчиков, и Эдик собирался управиться до его появления.
Откладывать слишком надолго разговор с Полькой он не планировал.
– Полагаю, не надо объяснять, что речь пойдет о Полине? – не дожидаясь, пока Эдик прикроет дверь, проговорил Мещерский и с заметной брезгливостью осмотрелся по сторонам. Очевидно, не оценил тесноту и творческий бедлам. Свободных стульев в комнатушке не было, и Эдик глупо над этим позлорадствовал.
– О Полине Юрьевне, – поправил он, сразу определяя место Мещерского в ее жизни. В конце концов, с чем бы Эдик ни вышел из этого помещения, вошел он в него в статусе официального любовника и не собирался добровольно от него отказываться.
– О Полине Юрьевне, тем лучше, – согласился Мещерский и ногой подвинул светлые Олеговы туфли, которые по ходу сценария тот сменил на черные. Дернул головой и наконец повернулся к Эдику. – Я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы были рядом с ней и моим сыном в столь трудное для них время, когда я не знал, что они так нуждаются в помощи и поддержке…
Эдик хмыкнул, не дослушав. Грамотный ход. Очень сильный, и слова выверенные, не придраться, и уважение к сопернику так и прет из всех щелей. Любопытно, как он выведет к тому, ради чего пришел. Эдик помогать ему не собирался.
– Но теперь я здесь, – и не подумал смутиться ни его ухмылкой, ни его молчанием Мещерский, – и возьму на себя все их тяготы и заботы…
А вот тут Эдик не выдержал: да, дипломатия никогда не была его сильной стороной.
– Вы их-то спросили? – иронично поинтересовался он. – Хотят ли они этого?
– О таких вещах не спрашивают, – спокойно продолжил гнуть свою линию Мещерский, легко переигрывая Эдика. – Это решение отца и мужчины, который несет ответственность за свою семью, и я…
– Двадцать два года, – раздраженно напомнил Эдик, не желая и дальше слушать эту ложь. – Олегу через месяц будет двадцать два года. Вы не слишком поздно вспомнили о семье, милейший? Хотя бы для того, чтобы принимать за нее решения?
Мещерский сделал жест рукой, одновременно отрицающий его обвинения и призывающий к спокойствию. Очень театральный жест.
– Собственно, об этом я и собирался поговорить, – почти что задорно сообщил он. – Как я уже сказал, я очень благодарен вам за поддержку моей семьи, но сейчас мы в ваших услугах больше не нуждаемся, и я надеюсь, что вы найдете в себе мужество достойно принять этот факт.
«Мы» и «моей» вызвали в душе Эдика острое желание съездить левой по лощеной мещерской физиономии, а следом заломить ему руку за спину и уложить этой же физиономией на не самый чистый пол, который явно весьма уязвлял московского гостя. И только после этого продолжить разговор.
Эдик скинул со стула собственную куртку и, усевшись, закинул ногу на ногу. Для полноты картины не хватало еще раскурить сигару, но, вот беда, Эдик был далек от подобного удовольствия.
– Я лично вам никаких услуг не оказывал, господин Мещерский, – сквозь зубы процедил он. – Что касается Полины… Юрьевны и Олега, то они вполне в состоянии сами решать, кого впускать в свои жизни и кого из них исключать, и весьма прискорбно, что вы об этом не знаете.
Однако его выпад Мещерский парировал играючи.
– Боюсь, они всего лишь преисполнены вам признательности, которую вы склонны принимать за сердечную привязанность, – с ощутимым превосходством ответил он и, подойдя к окну, оперся на подоконник. Немного так постоял, потом продолжил, глядя в стекло: – И это, признаться, стало для меня существенной проблемой. Ни Полина, ни Олег не желают перелистнуть эту страницу своей жизни даже в ущерб тому будущему, которое могу обеспечить им я и которое, при всем к вам уважении, никогда не сможете обеспечить им вы; и я никак не могу на них повлиять. Они оба очень… добрые и благодарные люди, и, боюсь, я так и не сумею уговорить их двигаться дальше, пока вы будете держать их и требовать за свою поддержку отдачи.
– Я ничего от них не требую, – буркнул Эдик, совершенно размазанный этой проникновенной мещерской речью. И снова ведь не придраться ни к одной его фразе, будь он проклят со своей откровенностью! Бил по больному, словно знал, что Эдик больше всего и боится этой самой признательности, способной в душе Полины заменить нежность и любовь. Ни разу она не говорила, что любит, но Эдик упорно гнал мысли о том, что все их отношения – лишь дань этой чертовой благодарности. Полька умела быть благодарной и слишком легко приносила себя в жертву. Неужели Эдик напрасно надеялся, что ему удалось достучаться до Полининого сердца, а не обязательств? Неужели он не сумел внушить ей, что ему не нужны ее жертвы? И неужели он эту жертву просмотрел?