– Верю, – отвратительно доброжелательно отозвался Мещерский и снова повернулся к Эдику. – И прошу у вас помощи. Вы же адекватный человек, вы же не можете не осознавать, что у меня куда больше возможностей и я куда больше вас могу Полине и Олегу дать. И если они вам действительно дороги, я думаю, ваше решение выглядит вполне очевидным. Уйдите в сторону, отпустите их, дайте мне теперь о них позаботиться. Обещаю, вы об этом не пожалеете!
Вот же дьявол! Если бы Мещерский начал давить, оскорблять, угрожать – Эдик отбил бы так, что тот с трудом собрал потроха. Но вот этой проникновенности, просьбы, человечности и великодушия Эдик не ожидал, не был к ним готов и не знал, что с ними делать.
А душу снова завязали в узел сомнения, столь умело вытравленные было Олегом. Сам-то он понимал, на самом деле, от чего отказывался, когда сделал ставку на Эдика? Наверняка же папенька открыл ему все радужные перспективы своего покровительства, и черт знает почему те не понравились Олегу. О том, что они не понравились, можно было судить по резкому, но очень четкому «мудак». И Эдик совершенно напрасно не поинтересовался причиной подобного вывода. Сейчас приходилось выплывать в одиночку, соображая на ходу.
– Это Полина Юрьевна попросила вас открыть мне глаза? – жестко спросил он и тоже поднялся: положение хозяина комнатушки не дало ему никаких преимуществ, а смотреть на Мещерского снизу вверх уже осточертело.
– Ну что вы, – мягко и снисходительно улыбнулся тот и теперь оперся руками на спинку стула. Интересно, у него больная спина и он не мог долго стоять прямо? – Полина – сама деликатность и преданность. Она сразу дала мне понять, что между нами ничего не может быть, поскольку сейчас у нее другой мужчина, которому она очень обязана. Но, уверен, вы понимаете, что скрывается за этой «обязанностью». Я тоже понял.
Эдик резко провел по лицу руками и ощутил, что стирает холодный пот. Ну да, все так, и Полина давно набила своей благодарностью оскомину, и Эдик уже не стеснялся ей об этом говорить прямо, не желая иных обязательств, кроме сердечных. Значит, она все-таки не вняла? И приняла Эдика с его любовью именно из этой благодарности? И могла бы прожить с ним всю жизнь, отказавшись от собственного счастья, потому что он семь лет не давал ей покоя и не хотел «освобождать»?
А как тогда быть с ее страстью? С ее нетерпением? С ее наслаждением, в которых не было ни капли притворства? И Эдик сам их чувствовал, и им же поверил, позволив себе наконец принять это спустившееся благоденствие.
Он давал ей шанс избавиться от себя с полным на то основанием, но она им не воспользовалась. Напротив, сама решила превратить наконец их дружбу в настоящую близость, переупрямив Эдика, почти затащив его в постель – и после не выпуская из нее в том сумасшествии, что их обоих захватило. От ее умоляющего «Это ты сведешь меня с ума!», от ее отчаянного «Почему?», от ее решительного «К черту твой кофе!» до сих пор бросало в жар и заливало глупым мальчишеским восторгом – и какое отношение ко всему этому имел Мещерский? Он-то вообще ничего про Полину не знал. Ухватился за случайное слово – и пошел ва-банк. А может, и вовсе все придумал, чтобы избавиться от конкурента за Полькиной спиной. Рассчитывал, что Эдик в своем самолюбии самоустранится, не сказав обидчице ни слова? Так Эдик не гордый, не побрезгует задать прямой вопрос.
Даже если после ответа останется только удавиться.
– Я услышал вас, господин Мещерский, – из какого-то последнего хладнокровия сообщил он и, не удостоив его пояснением, вышел из комнатушки, резко хлопнув дверью.
Бонус: Голубка и ворон (6)
Вряд ли что-то могло сильнее удивить Полину, чем появление ранним утром на ее пороге Антона – с букетом темно-алых роз и загадочно-снисходительной улыбкой на губах. Кажется, их расставание три дня назад не давало для такого выражения ни малейших оснований. Более того, оно не давало оснований для нового появления Антона в их с Ириной квартире вообще. Разве что он надумал извиниться за свое поведение после ресторана.