– Я никогда не говорил тебе о любви, Полина, – вдохновленно, словно бы читая речь со сцены, начал он, – и был не прав. Такой женщине, как ты, надо говорить об этом постоянно, безостановочно! Осыпать комплиментами, согревать восхищением, признаваться в собственном умопомешательстве от твоей необыкновенной красоты! Не понимаю, как я мог столько лет жить без всего этого, теряя в одиночестве лучшие годы и заставляя тебя страдать! Но теперь все изменится! Теперь я всегда буду рядом и ни на секунду не забуду о своих обязанностях и своем обещании! Мы станем одной семьей: я, ты и Олег, как было предначертано судьбой, и никто нам в этом больше не помешает. Я снял с тебя необходимость объясняться с прежним любовником: господин Соловьев внял моим доводам и…
Полина, глубоко и медленно дышавшая, пережидая слетавший с уст Антона бред, чтобы только не затягивать этот глупый разговор ни на одну лишнюю минуту, на этом месте вздрогнула и стиснула в ужасе кулаки. Сердце пропустило удар в предчувствии неминуемого.
– Что ты сказал Эдику?!
Кажется, ее тон был достаточно угрожающ, чтобы Антон отставил в сторону свою роль и всмотрелся в Полинино лицо с некоторой озадаченностью.
– Только то, что он знал и сам, – с легкой настороженностью ответил он. – Я понимаю, Полина, что ты признательна ему за все эти годы поддержки и решила отблагодарить за них и, быть может, даже удержать мужчину таким вот женским способом, и не в моем праве винить тебя в этом, но теперь я здесь, теперь ты можешь быть уверена в своем будущем и будущем Олега и не размениваться по мелочам. Я объяснил господину Соловьеву…
О, Господи!..
Дрожащими руками Полина нащупала висевшую в коридоре сумку и, оттолкнув Антона, выскочила из квартиры в подъезд. Неожиданно все поплыло перед глазами и щекам стало горячо, и она с какой-то отчаянностью рванула дверь, ведущую на лестничную клетку, и почти бегом устремилась вниз. Семнадцатый этаж, глупость несусветная, но стоять и ждать лифта, спиной чувствуя мужчину, во второй раз разрушившего ее жизнь, она попросту не могла. Никогда еще Полина не испытывала такой ненависти, вовсе не зная, что это такое, а теперь словно вы собрала воедино все ее ошметки и едва не задохнулась от разбухшей внутри черной грозовой тучи. Да как он мог?!.. Да кто ему позволил?!.. Да за что ей такое проклятие?!.. Да что ей теперь делать – теперь, когда он вот так с Эдиком: подтвердил самые верные его страхи и навсегда отвратил от Полины?..
– Это твой последний шанс, Полина!.. – услышала она еще Антонов голос откуда-то сверху – и теперь уже перешла на бег. Почти не видя перед собой ступеней, не зная, сколько уже миновала межлестничных площадок, она сунула руку в сумку и принялась судорожно искать внутри телефон. Он должен там быть, Полина ведь уже почти собралась везти сестру в стационар, а значит, все сложила в сумку. И кармашек под телефон – вот он, а в нем какие-то карамельки, ключи, не выкинутый в урну чек…
Почему-то именно чек и объяснил, что она не там ищет. Телефон же всегда лежал в наружном кармане, а не во внутреннем, но одолевавшие мысли не давали нормально соображать, и Полина еще долго бессмысленно дергала как назло заевший замок, и после, уже перед самой железной входной дверью, запыхавшаяся и, кажется, зареванная, сумела кое-как засунуть в отвоеванное у замка узкое отверстие пальцы и выудить из кармашка мобильник.
Она представления не имела, что скажет ей оскорбленный этим Антоновым вмешательством Эдик, но должна была немедленно, прямо сейчас услышать его голос и попытаться хоть что-то объяснить. Господи, она представить себе не могла, что в своей самовлюбленности мог напридумывать Антон и во что из этого в собственной усталости мог поверить Эдик, и боялась об этом даже думать. Если он действительно сказал Эдику, что Полина была с ним лишь из благодарности, Эдик никогда ей этого не простит. И не поверит, что она испытывает к нему совсем другие чувства. И все разрушит, потому что слишком долго растил это дерево их взаимной любви, а Полина не только ни разу не соизволила его полить, но еще и подрыла, обрубая корни, будто бы хотела от него избавиться. И глупо, глупо было злиться на Эдика, единственный раз в жизни потребовавшего доказательств Полининой привязанности, о которых сама она ни разу даже не подумала. Сейчас она готова была предъявить ему любые доказательства – но нужны ли они ему? Или Полина катастрофически опоздала, и не на три дня, а на семь лет, когда холодно и высокомерно сообщила полюбившему ее мужчине, что он ей не нужен?