— Провокация! — твердо сказал Валерий Иванович, едва я, по его звонку, переступил порог. — Ты понимаешь это, понимаешь?..
Ну, я не буду пересказывать все, что услышал в свой адрес: Валерий Иванович любит заковыристые слова типа «провокация». Важно другое: Хицко не выдвигал решительных формулировок относительно меня. (А впрочем, что он выдвинет? Все старо в этом мире, как сам мир…) И второй пункт: он очень дотошно интересовался Алексеем Ивановичем. Как, почему, кто родители, нет ли судимых, откуда пошел слух… Многие подробности я, разумеется, не знал. Но по последнему пункту, кажется, сумел его переубедить… Я разливался соловьем! Ведь совершенно ерундовый случай, кто бы знал, зачем же придавать такое значение… Чисто медицинский казус — и не больше. Психотерапия, так сказать. Что? Не знаете? Ну, вот: хотел психологически воздействовать… Резко. Клин клином. А получился непредсказуемый результат… Но кто мог предполагать, что Анисья Лукьяновна примется после этого рассказывать с утроенной энергией? Да еще и ссылаясь на авторитетное мнение яшкинского директора! Кто мог такое вообразить даже?!
И Валерий Иванович отпустил меня с миром. Но на этом, однако, неприятности не кончились. Только я из райкома — и чуть не нос к носу: Авдеев. С ним старичок давешний, с руками-кувалдами…
Коля дурачок, конечно, но свое дело знает крепко: нюх у него, какого поискать.
— Знаешь, это кто? — для начала кивнул Коля на старичка.
— Кто? — растерялся я.
— Да это ж знаменитый бандит Пашка Палач! А в войну он был правой рукой у Прохожева!
И дальше Коля рассказал, что никаких документов, подтверждающих, будто Прохожев оговаривал людей в известные годы, а потом браконьерствовал, брал взятки и шантажировал, нет и быть не может. Оказывается, Павел Сергеевич кристальной честности человек. И на каждый случай у него имеется справка.
Выясняется, что и увозили Павла Сергеевича с вечера воспоминаний не на служебной машине, а на «Скорой помощи». Диагноз: предынфарктное состояние. Ого-го! «Да какой там инфаркт?! — перебил я Колю. — Я же Прохожева на следующий день видал: здоров, аки бык…» Коля не стал меня слушать… Коля отвел меня еще дальше и сказал: «Старик? Ты ослеп? Не понимаешь? Шью-ют! А когда шьют — что важнее, как было или как документ свидетельствует?»
И последнее, чем меня Коля вообще пригвоздил: изо всех мест идут известия, что юмореску мою восприняли в буквальном смысле… То есть извращенно! То есть поняли чуть ли не как репортаж с места события!.. Господи-боже, я так прямо расстроился, что даже не попрощался с Авдеевым, уж про старичка с руками и вовсе забыл расспросить…
Двое-трое знакомых, встретившихся мне по дороге, добивали меня поочередно.
— Ты думаешь, твоя статейка что-нибудь изменит? Завтра же они будут здесь, на камнях этой площади! Попомни!..
— Не расстраивайся… За правду надо уметь страдать… Если будут вызывать, ссылайся на меня, я тоже кое-что видел…
— Да что ты видел-то?!
— Как?.. Походный лагерь — раз. Ракета-носитель рядом лежит — два. А нынче ночью весь Тришкин Куст ходуном ходил, это что, спроста? Не-ет! Фары, прожектора до самого утра, говорят, светили… Кого они только искали там?
А последний, грузчик из «Соки — воды — пиво», циркнул цинично слюнями рядом с моей ногой и спросил:
— Заставили про лосей скрыть? Или сам?.. Ну-ну.
— Валяй дальше… Валяй! Но правду, — предупредил он меня зло, — в мешке не утаишь… В «Дубке»… Что же, в «Дубке» только и разговоров, что о тришкинских инопланетянах… Что до инопланетян, я уж тут и не удивляюсь: сам, сам виноват…
Я пристраиваюсь на подоконнике: сегодня пароду что-то сверх обычного.
— А кто он такой, Лазарь?
Я резко оборачиваюсь. Аккуратно прихлебывая, мужичок с маленьким суховатым личиком интересуется вежливо у здоровенного деда в поношенном летнем пальто и с палкой. Дед вполоборота ко мне: лицо крупное, красивое, окаймленное бородой. Но словно бы молью траченное… Это бывший наш поп Серафим Труфанов.
— Лазарь, сын мой, — святой человек. В отличие от нас с тобой, христопродавцев окаянных… Ну, эт я так, к слову — не бойсь… Тебе-то он зачем? Сказывай…
И почмокал красными, будто вывернутыми губами.
Мужичок отставляет твердо кружку, вытирает платочком мелкий рот.
— Я не про этого Лазаря-то. Я про энтого вас спрашиваю.