Сидя по вечерам на дырявом деревянном топчане, рядом с дедом, который возлежит в эту минуту прямо в валенках и очках на высоченной, высохшей добела кровати, я расспрашиваю его о двухстах годах. Двухстах, потому что свои сто и в голове сто. А в общем-то, все они теперь только в голове. И у меня иной раз возникает сильное сомнение, не путает ли он местами, не смешивает ли он то, что было с ним, с тем, что было при нем, а то, что было при нем, — с тем, что было до него?
По его словам, он помнит каких-то французских и итальянских солдат, «в белых штанах», это было недавно, если верить дедовым рассказам: «Войско стояло по соседям», «все на хороших лошадях», «с саблями, с пиками», «оружие и одежа — все сплошь в серебре и золоте…»
— Помню, Григорию, Анания Великанова сыну, ни за что ни про что — взяли да и оставили лошадь… В яблоках, серая, худая скотина, а все же своя.
— Какие же это французы, наполеоновские, что ли?!
Лукьяна не смущает вопрос: он просто не помнит, кто такой Наполеон, а вот тех, «в белых штанах», — твердо держит в памяти…
На всякий случай закидываю удочку и насчет Петра. Нет, Лукьян Яковлевич знает, что был такой царь, но не при нем. Раньше несколько. Про него ему прадед рассказывал. Клементий Ефимович. А тому — его дед, Прокопий Старостин. «Ходили в извоз, до самого до царя Петра, — припоминает Лукьян. — Царь-то повиделся Прокопию не дюже громадным…»
В сорок первом году Лукьяна хотели судить за падеж двенадцати жеребят.
— Вызвали… Захожу — шапку с головы, конечно, долой… Приглядываюсь, а в середке сам Прохожев. Скрипит ремнями.
Сказывает: ты что, Лукьян, их не кормил? А с кормом было плохо — что говорить? И кому говорить, коль сами из района и выделяли… И такая досада меня взяла… Я в сердцах и ляпни: ага, говорю, не кормил! Сам ел! А их за ноги оттаскивал…
Сказал, вспоминает Лукьян, да и обмер: ведь перед кем голос поднял, перед самим Прохожевым! А он в те года особливо свирепствовал: половину Яшкина отправил — кого до войны на восток, кого в войну на запад. Даром, что свой, яшкинский, а, видать, под пулю-то неохота, вот и старался.
Ну, хлопнулся, как был, Прохожеву в ноги. А тот на дыбки. С поезда только и сняли, в области уже: «Вернуть знатного конюха!» Нашелся-таки хороший человек, Севастьян Михайлович Бобров, он тогда повыше Прохожева был, в милиции всеми делами заворачивал…
Но Павел Сергеич так это просто не спустил. Это он, сказывают, Анисью, дочку, потом допрашивал. Так, что сделалась она с того разговора как больная.
А еще помнит Лукьян, как в 1905-м оказался в Москве. Пошел на заработки, повезло: пристроили приказчиком. «А тут как начали стрелять… Я — под стену. И штукатурка — на меня, за шиворот, да по голове… Кончили — я сундучок собрал, и ни слова никому — домой…»
— А баррикады, дедушка, хотя бы видели?
— Ни-ии, сынок! Какие баррикады… Домой! Я — домой. И — в путевые обходчики.