По лицам взрослых я догадывался: то чем мы располагаем всего несколько секунд, им, взрослым, удалось найти, каждому по своей душе, удалось задержать в себе это навеки — иначе отчего они такие уверенные, всезнающие, снисходительно-спокойные? И особенно по отношению к нам, детям? Понятно, что это трудно будет — найти. Понятно, что их, взрослый смысл, — он не такой, как у детей…
Однако таинство приобщенности, обмирающее счастье приобщенности к сокровенному, к важнейшему — оно, это таинство и счастье, не может же не походить на наши, детские смыслы.
И ведь владели же они тогда им, этим сокровенным, — в моих-то глазах!
…Стало быть, спокойствие это — от спекшейся и почерневшей от грехов крови? Стало быть, снисходительность — от толщины корявой коры, грубо-искусно взращенной из утомительных точностей и раздражающих неточностей, из невыплаченных долгов и проваленных обязательств, вероломных любовей и пуританских ответственностей, опоздавших побед и пунктуальных поражений, умело скроенных полуправд и фантастических слухов, ставших правдой, поверхностных дружб и глубокомысленных предательств, предсказуемых смертей и нежелательных рождений, — от толщины, горбатости стойкой на излом коры, имя которой «нормальная степень утомления», коры, позволяющей нормально есть, нормально спать, приносить в доступной форме пользу, двигаться, улыбаться… — но и не более того?!
Мы почему-то полагаем, что мы значительнее наших детей. По моему же мнению — совершенно беспричинно… Они не ведают себя, и в этом счастливом неведении их, только их гармония и мудрость. Она недоступна нам…
Счастливы и потому, что они, слава богу, еще не научились не отличать любовь от согласия, мечту от терпения, смысл — от умения забываться, а не достигнутую почему-то цель — от полученного кое-как результата…»
Я захлопываю и отодвигаю рукопись. Боже… Как все глупо, как все пропахло нафталином, почерпнутым вместе с заплесневевшими идеями прямо из отсыревших сундуков XIX века. Милый Алексей Иванович, а я и не знал, что вы идеалист равно в такой же степени, как и обруганный и распетушенный вами третьего дня в пух и прах какой-нибудь недозрелый Фихте!.. Идеализму вам захотелось? По максимуму жить намереваетесь?
Жизнь (вы и сами так считаете) посложнее будет всяческих искуснейших построений. И тех, которые по максимуму хотят, они максимумами и бьют: сверхунижением на колени ставят, сверхгрязью с головой поливают, а сверхглупостью сделают и тебя глупым!..
Ты-то все вынесешь.
А вот когда за глупого, нет, не за какого-нибудь выдающегося идиота, а за ничтожного, всеми обманутого дурачка будут тебя держать, вот этого ты уже не стерпишь… Заорешь. Да еще как!
Опомнись, Алеша… На дворе двадцатый… Да что там! На дворе — третье тысячелетие, а ты все меришь «смыслы» складным скрипучим метром старичка Канта…
Ладно. Все это пустяки. Пустяки в сравнении с тем, что мне пора идти. Все. Меня ждет Наташа. И мы с ней идем в кино. Щекотать нервы. «Плохонький репортер с плохонькой машинисткой идут в плохонькое кино». Адью, товарищ идеалист…
«На ваш запрос сообщаем, что гр. Бореева Анисья Лукьяновна, 1910 года рождения, постоянно проживающая в с. Яшкине, Покровского с-с Астаховского р-на, на спецучете в диспансере № 1 не состоит. В период с 1942 по 1976 г. трижды проходила обследование и во всех случаях признана психически здоровой. Наблюдается расстройство вегетативной нервной системы, что осложняется преклонным возрастом больной. Нуждается в амбулаторном лечении».
«…отряд, сформированный крепостными крестьянами Савелием Авдеевым и Кузьмой Яшкиным, дал первый бой захватчикам близ местечка Сенное (ныне пос. Астахово). Было отбито 2 пушки, 5 лошадей с повозками, 1 повозка без лошади, 1 мясная коровья туша, 1 сбруя… Французы, сопровождавшие обоз, в беспорядке бежали, бросая оружие и награбленное. Особенно отличился в схватке крепостной крестьянин Григорий Великанов, получивший впоследствие вольную от своего помещика, офицера русской армии Б. И. Астахова, дошедшего со своим полком до Парижа».