Мимо, по ступеням, загремела пустыми ведрами баба Ксеня.
— Ты-то чего не пошла? — прищурился Алексей.
— Я? — остановилась баба Ксеня в недоумении. — Ай я там чего забыла? На мине печи, на мине вода, на мине дрова, дома корова не доена… Это вы, бездельники, вам бы все лясы точить… Вам бы, бездельникам…
— Ну! Разошлась! Не ругайся… — усмехнулся примирительно Тарлыков. — А будешь возвращаться, кликни Анания: мы у реки, он подвезти обещался.
И пояснил. Для меня. С совершенно каменным лицом:
— Алла Евгеньевна просила… На активе вместо нее посидеть…
Любопытно: а если бы Прохожев попросил «за себя» — он тоже бы согласился?
…Скрипят, хоть и мазаные, колеса; колеса старые, на пол-обода сношенные, и уходят они в каждый оборот, будто в последний путь, выписывая в воздухе головокружительные, особенные кривые; и если вглядеться в пыль, в след, что оставляет за собою телега, то можно и усомниться: а так ли уж трезв наш многотерпеливый Федулка? Такие размашистые, от души, восьмерки, столь асимметрично разбросанные яблоки — в густой пыли остаются…
Алексей ведет с Ананием малопонятный мне разговор.
— Дед! — вклиниваюсь я в их мирную беседу. — А ты, говорят, Зимний брал?
Ананий молчит, ни единым мускулом не давая понять, что слышал, перекладывает, как перекладывал в здоровенных ладонях сальные веревочные вожжи. Муха села на шею. Он и муху не смахнул. Федулка стегнул хвостом по щеке — и это без внимания…
— Брал.
Ага! Уже лучше… А вот я тебе сейчас…
— А царя, дедушка, ты там видел? Или без тебя обошлось?
— Видал.
Вот так вот: попался Ананий… Ты еще ко всему и брешешь, оказывается?
— Как же ты его… Что он там делал-то хоть?
Ананий бьет наконец муху. И долго смотрит на толстые растопыренные пальцы:
— Это мне неведомо…
— Ну как, как все было?
— Как… Мы влево — он вправо… Мы вправо — он влево… Мы за им — он на второй етаж… Побежал, побежал, анчихрист… А борода-а… Борода у него до земи болтается: сел в лихт — и поминай как звали… Так-то… — и скосил на меня залепленный морщинами глаз.
Тарлыков качается из стороны в сторону, и тут только я замечаю: смеется гад, заходится аж, издавая нутром трубные какие-то звуки. Ну чего смешного? Чего?
Все это, конечно, ерунда. Но осадок неприятный в душе остается-таки… И смеяться мне почему-то не хочется.
Да и ему, если задуматься, с чего ему смеяться? Диссертацию писал — провалилась; женат был — жена ушла; квартиру в городе имел — бросил; директором был — разжаловали; мотоцикл давали — утопил; лошадь выделяли — отняли… Что же, что за душой-то у тебя? Уменье, выпить хоть ведро да поболтать за жисть? Картины? Да уж… Не картины, а поминки по самому себе…
И мне становится даже несколько жаль Алексея. Неприкаянный он и несуразный: а все от него чего-то ждут, ждут… Кто чего: кто неприятностей, кто гениальностей… Откуда? С чего бы это? Ему бы с самим собой справиться да разобраться…
Боже, как же можно в таком неуюте и такой нечистоте, жить? Как в не убираемой годами квартире…
Мы едем. Точнее: мы движемся. Проходит, не менее двадцати минут. Высоко в сухом небе поет неведомая мне птица, Тарлыков долго смотрит прямо над собой, верно, пытаясь сыскать ее вверху. Ананий, кажется, дремлет — с прямой спиной и с коричневато-набрякшей шеей… Но — нет.
— Иваныч, — окликает он Тарлыкова осипшим голосом. — Ты мине прошлый раз про мысли мои спрашивал… Как я про что думаю…
— Ну? — не сразу отзывается Тарлыков, не опуская глаз. — И что?
— А про мудреца ты мне сказывал, — напоминает Ананий. — Был такой, всамделе был?
— Который не знал, во что после смерти превратится?
— Ага…
— Был! — оглядывается весело Алексей. — Всамделе… А тебе зачем?
— Вот и я думаю… — начал было Ананий и надолго замолчал, уставясь опять в Федулкин тощенький круп. Молчал и Алексей, посматривая в звенящее небо: как ему, однако, терпения хватает — и с такими общаться?
— Думать, Лукьяныч, не возбраняется… Думай, Ананий! Мечтай больше. И тем утешишься.
— Мечтать? — не поверил Ананий. — Так как мечтать… Не знаешь ведь, как и чего будет…
— Для утешения и мечтай…
— Для утешения, — трудно размышляет он. — Зверь даже или птица вон, и та для утешения, за просто так — голоса не кажет… Все — для пользы какой-то…
— Так ты чего себя по зверью-то меришь? — улыбнулся Тарлыков. — Ты же че-ло-век! Властелин, значит, и покоритель просторов…