— Почему? — удивился шофер.
— Так надо! Друг! Как тебя зовут?
— Василий…
— Василий! Васек! Друг! Я тебя прошу! В соседний район, в Покрячино! Только туда… Ты понял? Я тебе потом объясню… Ты понял?
— Понял… — ничего не понял Василий. — Хорошо… Я все сделаю… Я туда — и обратно… Я мигом…
Савелия увезли. Косовский полил из оставленной шофером фляжки на руки Прохожеву. Павел Сергеевич умылся. Вытерся полотенцем Василия. Надел его же на всякий случай припасенный старенький свитер. И свой пиджак. И причесался… Эх! Вот если бы он в ту секунду знал — про деревья-то и плотину…
Подошел к Тарлыкову. Хмуро взглянул на него.
— Конечно, я не надеюсь… Я не надеюсь, что все это… Останется между нами… Но я со своей стороны могу обещать…
Тарлыков усмехнулся одними глазами.
— Я все понял, Алексей Иванович, — серьезно сказал Прохожев. — Я взрослый человек… У каждого есть черта, на этой черте чаще и живем… Разве не так?
— Я не знаю, — устало сказал Тарлыков. — Где черта? И по какой черте мы ходим? Это я точно знаю… Только — что это вам? Завтра вы наденете свежую рубашку, зубы почистите, и… какая мне разница, что вы приметесь делать завтра?.. Да, наверное, то же, что и вчера…
И взглянул на Прохожева почти враждебно.
Прохожев засмеялся.
— Клясться несерьезно… Я не буду клясться… Поверьте на слово… Вы мне верите?
— Я никому не верю…
— Ну а мне? — взглянул пристально на него Прохожев. — Мне… Можно вам верить?..
— Да идите вы…
Прохожев вновь засмеялся, глядя на него исподлобья, положив руку на грудь.
— Честное слово… Вы мне глубоко симпатичны… Черт возьми! Мы могли бы ведь и стать друзьями?.. Да-а-а. Не пришлось. Ну, ладно… Молчу-молчу…
Забрав папку у Косовского, Павел Сергеевич двинулся к дороге. Присоединились к нему и остальные. Они уходили. Уходили… А я не знал, как быть мне…
— Что ж ты-то стоишь? — повернулся Тарлыков. — Иди… Догоняй скорее… А то поздно будет… Не примут…
Я остановился как вкопанный.
— Не пойдешь?
— Нет.
— Подумал?
— Что ты на меня давишь?.. Что я тебе? Что?
Но Тарлыков, потеряв интерес к разговору, звал уже Байкова.
— Костя! Быстро! Быстрее!
Костя стоял в недоумении.
— Я вв-вас нне-нее пп-п-пой-му-уу! То д-давай вп-не-ред! Тт-о-оо давай наз-з-а-ад! Оо-му, оо-му-уу он ну-ужен?
— Никому не нужен… Быстрее! Костя!
— Нн-ее б-б-б-уду я…
— Ты что? — обозлел Тарлыков, продырявливая его глазами. — А ну быстрее! Не понимаешь? Прохожев не из тех, кто грудь добровольно подставляет…
Мы накинули трос. Бульдозер рванул. Трос напрягся… Все было безрезультатно…
— Нн-ну? — вылез недовольный Костя.
— Без ну! Не запряг еще… — хмуро взглянул на него Алексей. — Ждите меня здесь… Я людей позову…
— Я с тобой! — вызвался я. Я не мог оставаться. Мне надо было двигаться: иначе… иначе с ума сойти можно.
Мы пошли в Яшкино. Костя скинул сапоги, рубаху и лег покурить в кустах.
«…В присутствии представителей общественности гр. Огольцов С. К., при молчаливом одобрении гр. Тарлыкова А. И., подверг неоднократным оскорблениям ряд руководителей хозяйства. Сразу после чего нанес телесное повреждение тов. Прохожеву П. С., оказавшемуся случайно на месте происшествия. При задержании гр. Огольцов С. К. оказал сопротивление работникам милиции».
«Тезка! Не тяни ты козла за хвост. Надо уделать этого дурачка с Яшкина — намекни, когда, и уделаем. Насчет шороха заметано. Шорох готовится мировой. Дай знак, в какой день. Да побыстрей, а то руки больно чешутся. П.».
«…За срочную добросовестную работу по увековечиванию памяти погибших односельчан объявить благодарность: механику Огарышеву Н. А.; слесарю Дарикову В. Д.; механизатору Яшкину Л. С…»
X
Бойтесь первого движения души, потому что оно обыкновенно самое благородное…
Он заметил в сумерках, как у бортов, то там, то здесь, стали завиваться, расширяясь и чмокая, темные, потом уже и перистые, журчащие воронки. Не услышал Лукьян и как зашумело у поворота, у изгиба речки, где берега сходились довольно близко.
Минуты через две вода с ровным ревом неслась далеко впереди, вытягивая пока что глубинные потоки и отсюда, из-под лодки. Лодка заволновалась. Тяжелое ее тело вдруг заходило легко туда и сюда, напрягая, будто пробуя только, трогая ветхую веревку, но он не почуял и этого.