Оказалось, что и Савелий Лукич себя чувствует хорошо. Павел Сергеевич уже к нему в Покрячино, в больницу наведался… Повреждены всего-то два пальца, сказал будто бы весело Павел Сергеевич. Разговора больше было, заживет, а как заживет, как накажут Савелия Лукича, так и откроем здесь, у оврага наш-то памятничек…
— Так и сказал? — прервал Костю до сей поры молчавший Алексей: он, как вышли мы от Бореевых, не проронил буквально ни слова, двигался всю дорогу, опустив голову, скорее машинально, чем сознательно.
— А-аак…
Тарлыков ударил с силой в постамент: темное железо отозвалось в своей просторной пустоте, все выше и выше, тяжелым, угрожающим гулом.
— Уходите, — закричал Тарлыков, поворачиваясь к нам. — Все! Разыграли последнюю партию. Кончились игры… Кончились… Ну? Что? Дергайте отсюда!..
У меня уже не было никаких сил понимать его и принимать, и, тем более, бороться. Я повернулся и, не прощаясь и не оглядываясь, двинулся почти бегом к дороге. Через минуту меня догнал Байков.
Мы добрались с Костей до развилки. Мне дальше было в Астахово. Ему — в Покровское. Не говоря ни слова, мы пожали друг другу руки… Далеко-далеко, у оврага, заработал движок, метнулся из стороны в сторону свет, невидимая отсюда неуклюжая машина, выбрасывая вперед узкую неяркую полосу, двинулась в сторону леса и кладбища…
Я взглянул на Костю. Костя махнул только рукой слабо, повернулся и пошел: что ж, видно, парень утомился от всего этого не меньше, чем я.
«…Много чудесного отпущено на долю русского человека. Удачная зимняя кампания смешала, как помнится, воедино все языки и народы… Не удивительным было встретить где-либо в заснеженной степи полузамерзшего африканца или пришедшего в плачевное состояние китайца. Встречались и такие… Но поразил нас более всего рассказ наших солдат близ местечка Молвятина, что под Божацком… Подняли мы их было на смех, да и поверили невольно: старые люди те служивые, да и немало их было, пятеро или шестеро. Твердили же они в один голос, будто накануне, под вечер, долго кружила с треском над рекою бронзовая большая птица (либо, я думаю, некий небесный летающий снаряд, приуготовленный для свободного маневра). Птица будто опустилась невдалеке, у опушки леса, из нее вышли люди, около десяти… Как выглядели люди эти, солдаты сказать с твердостью не взялись… Что делали они в заснеженном поле, тоже не стало известно. Только по прошествии получаса птица поднялась, и пропала в неизвестности… Можете верить мне, можете — нет, но все, сказанное мною здесь, могут подтвердить и мои товарищи, бывшие в ту пору вместе со мною в жарком деле под Молвятином…»
«Тов. Кремневу Б. Т. Борис Трифонович! Что с делом П. С.? В чем проблема? Понятно, что пожилой человек. Но решать надо жестко: невзирая на заслуги… Понятно? А то ведь я возьму и устану на сигналы отвечать… В понедельник до 11 часов жду ответа. Хицко».
XI
А по будням там дождь, и по праздникам дождь…
Едва только рассвело, в отпотевших окна, в розово-золотистом предутреннем свете очертились гигантские фигуры темных елей, когда в раму, в нижнее звено, что-то стукнуло негромко, и Альберт, озябший от мелкого, трясливого осеннего мороза, так и замер, где застал его этот стук, посреди сеней, в плавках, с голыми плоскими ногами на ледяном полу, с литровой молочной кружкой в руках и ломтем хлеба… Слаб человек, Альберт тоже слаб: от всех своих дурных привычек к тридцати трем годам он благополучно избавился, завязал с курением и алкоголем полностью, приучился, даже и помимо службы, не появляться в селе без галстука, но с одним справиться не смог — вставать по ночам и есть, поедать сослепу все, что под руку попало.
Этот тайный порок настолько угнетал его, что в душе, неясно, ему представлялось, будто бы каждый, кто застигнет когда-нибудь его за этим, сможет указывать на него брезгливо пальцем всю жизнь. А может быть, даже в результате и с работы снимут?.. Кто знает?