И, наклонившись, спросил:
— Ты ВэИ рассказал… все? Про памятник?.. Я это имею в виду… Другое ты и сам не расскажешь.
Зарывалин качнул неуверенно головой.
— И правильно!.. Береги себя… Возраст не помеха. Но надрываться не надо… Доброго вам здоровья!
Митинг заканчивался, когда вдруг глухо ударил в пыль, будто для пробы, и пошел все сильней и сильней крупный холодный дождь. Двое ребят в галстуках, сразу промокнув, понесли быстро к подножию цветы, а в редеющей толпе в самых задних рядах я разглядел Алексея. Он, облепленный мокрой одеждой, пытался пройти вперед. Но трое или четверо парней удерживали, не пропускали.
А со стороны Астахова въезжала в эту минуту грузовая машина. Ее-то уж точно никто не разглядел. Даже я. Заметил я все, когда машина остановилась прямо среди толпы… Звонко хлопнула дверца. Шофер, отирая руки о зад, двинулся по пузырящимся лужам к Геннадию Васильевичу.
Я привычно окинул машину глазами. Зилок. Бортовой. Ничего особенного… А в кузове стояло… Но я не буду спешить, я подожду говорить, что там стояло.
Я придвинулся опять вплотную к Зарывалину.
— Э-эй, хозяин… — бережно потрогал шофер председателя за мокрый рукав. — Где сгружать? Здесь?
— Езжай к скотному. — Не оглядываясь, занятый разговором с Сычовым, Зарывалин нетерпеливо махнул рукой к берегу Чертуньи. — Давай! Там и подпишешься.
— Да ты чего?.. — возмутился водила. — Ты чего? Ты погляди на груз… К скотному… Я тебе что, комбикорма привез?
Геннадий Васильевич медленно разворачивается просторным корпусом. И вслед за ним разворачиваются все. Ребята у памятника замирают под прямыми сильными струями, не зная, класть им цветы или пока погодить: на них ведь никто уже и не смотрит…
Все смотрят на машину… А в машине… В кузове… Стоймя. Другой. Сияющий под дождем бронзовый памятник.
Зарывалин смотрит непонимающе на шофера, на Прохожева, на профжениха…
— Это откуда? — быстро, негромко спрашивает Прохожев у шофера.
— Из сельхозтехники… Вы ж вчера договаривались?.. Ну, так вот… За ночь… Пожалуйста, — и показывает на высокий обелиск, вздымающийся над кабиной.
А со стороны райцентра, сбрасывая обороты на неровной, залитой водой дороге, въезжала тем временем еще одна машина. «Колхида»… Она прошла на разворот, и все увидели, что в длинном низком прицепе серебрится в мелких брызгах что-то такое долгое и плоское…
— Это — что… Это — что? Я вас спрашиваю? — спросил шепотом Зарывалин у всех, не зная, на ком остановить глаза.
— Это — памятники, — охотно пояснил Игорь Николаевич, раскрывая зонт.
— Я понимаю… Я понимаю, что памятники… — свирепо двинулся на него Зарывалин. — А зачем… памятники? Вы что тут мне, кладбище решили устроить?
Но Горюев уже не расслышал последних слов. Павел Сергеевич толкнул его в бок, и он споро побежал по лужам к подъезжающей «Колхиде».
— Да не волнуйтесь вы… — засмеялся Павел Сергеевич. — Мы их сейчас отправим… Только-то и делов…
Однако отправить их не удалось. Оба шофера отказались наотрез. И понять их было, в общем-то, несложно: в воскресенье куда они денутся со своим грузом?
И профжених стал перед Зарывалиным, возбужденно подрагивая телом, вероятно, от того, что вновь, по-старому, оказался в центре событий, вынося окончательные и бесповоротные решения.
— Геннадий Васильевич! Докладываю! — сказал он, пронзительно глядя в глаза Зарывалину. — Оба памятника… Оба в целости и сохранности… Разгрузка произведена оперативно… Мы их сейчас? Все сразу открывать будем? Или как?
Зарывалин обмер, не зная, что бы такое сотворить с профженихом.
— А давай все! Давай сразу! Чего совещаться — строй-ка их там в одну шеренгу! И по одному! — крикнул кто-то из толпы. Из ближайших. И в толпе засмеялись.
— Есть предложение! — сказал Игорь Николаевич, поняв по-своему заминку. — Надо, по-моему, все разом открыть! Хлопот потом меньше будет… Как вы? Поддерживаете?
Зарывалин махнул неопределенно рукою и, понурившись, пошел, пошел боком в сторону, поливаемый ровным затяжным дождем…
К вечеру в Покровское было срочно доставлено и сгружено еще несколько разнообразных памятников. Два (гранитная крошка) из Астахова. Один (цельнометаллический, с тумбочкой) из совхоза имени Маяковского. И еще один (шестигранная семиметровая стела) — даже из областного центра. Этот-то, по общему мнению, и был самый красивый.