Да, и смерть улыбалась ему...
Как же редко
и как нежно, о мать, улыбалась ему ты в то время!
Как он мог не проникнуться этим мучительным чувством,
если ты улыбалась. Эта грозная страсть затаилась
до рожденья его, до тебя, ведь еще в твоем чреве
затаилась она в колыханиях темной той влаги,
где твой плод созревал.
Не цветы мы, не травы. Мы не любим безоблачно; только
сок струится по нашим запястьям из недр первобытных.
Дева, знай, то, что любим мы -- это не ты, не случайная особь,
не Грядущее то, а броженье бессильной души; не младенец,
а тьмы пращуров, павших на дно нам, как скалы;
пересохшие русла немых прародительниц наших; и горы,
равнины, поля под беременным тучами небом,
содержащим судьбу твою в чреве. Ты, любя его,
пробудила в нем мрак, допотопный, далекий. Не знаешь,
что за страсти извергнуты были из сердца живого.
Что за жены
тебя ненавидели, кроясь в судьбе его темной. И какие мужи
с взором мрачным проснулись вдруг в жилах подростка?
Вот младенцы
нерожденные тянутся снова к тебе... Тише, тише,
будь светла с ним, будь доброй, приветливой, ровной,
улыбнись, уведи его в сад, дай забыть эти
ночи...
Его укрепи...
Четвертая Дуинская элегия
Деревья жизни, как мы встретим зиму?
Разобщены мы. Стая журавлей
Разумней нас. А мы поодиночке
Пытаемся бороться с темным ветром
И падаем, как в слепоту, на пруд.
Цветение и смерть для нас едины.
И где-то бродят львы, не зная боли,
Пока они полны животной силы.
А мы, как только вспомним единенье,
В себя укор впускаем. Разобщенье
Вколдовано нам в души. Влюбленные
Блуждают по окраинам любви, желая
Себе лишь счастье, волю и покой.
Вот так эскиз единого мгновенья
Нам открывает фон, с ним несогласный,
Намек, для глаз доступный и открытый
Сердцам. Мы силуэты чувства
Не познаем; их внешние причины
Яснее нам. И кто в театре сердца
Не ждал начала драмы разобщенья?
Все здесь понятно. Вот в саду знакомом
Колышутся кусты, танцор выходит.
Но он--не тот. И пусть легки движенья
Его, но он под маской -- обыватель,
Идущий по открытой сцене в кухню.
Невыносима кривда полумасок,
Честнее куклы. Я стерплю их жесты,
Их лица с неизменным выраженьем.
Пусть свет погаснет, пусть конец объявят,
Пусть пустота исходит, как сквозняк,
С закрытой сцены, пусть со мною нету
Ни спутников безмолвных, нету женщин,
Ни с карими косящими глазами
Ребенка-- я останусь.
Я останусь.
Иль я не прав? Внушивший горечь жизни
Моей душе и миру, ты, отец,
Прививший жизни мрачный привкус долга,
Когда я возрастал, предощущая
Грядущее, в науке созерцанья
Меня все строже, чище наставляя,--
С тех пор, как ты ушел, как в жизни часто
Твой страх хранил немые упованья
Моей души, и безразличье мертвых
Ты мне дарил так щедро, безвозмездно...
Иль я не прав? И я, и вы неправы:
Мою любовь своей вознаграждая,
Вы заставляли уходить меня
От ваших чувств в немой простор над миром,
Где не было уж вас...Ведь не желаю
Я только представленье кукол видеть:
Я напрягу свой взор с такою силой,
Чтоб для восстановленья равновесья
Открытых взоров вышел бы на сцену
Держащий нити кукольные ангел.
И вот дана нам драма: ангел с куклой.
И вот дано единство разделенных
В душе начал. И вот из круговерти
Времен возникнут контуры дороги
Всех перемен. Тогда всех нас игрою
Своей живою ангел превзойдет.
И те, кто покидают нас навеки,
Понять способны, что еще таится
В твореньях наших. О, мгновенья детства,
Когда времен идущих силуэты
Не манят нас грядущим иль прошедшим.
И мы взрослели, торопясь в дорогу,
Покорные большой любви к тем людям,
Кто только своим возрастом богат.
Но все равно мы в наших устремленьях
Довольны были временем и жили
В том промежутке меж игрой и светом,
В том мире, что стоит на нашей тяге
Всю жизнь упорно двигаться вперед.
Кто нам укажет мир, ребенку данный? Кто врисует
Его в чертеж созвездий, кто пространство
Вместит в его ладонь? И кто живую смерть,
Что слеплена из хлеба, даст ребенку,
Как подают огрызки спелых яблок...
Легко увидеть и поймать убийц.
Но как увидеть и изобличить
В себе невинно дремлющую смерть,
Живую смерть, еще не зная жизни,
И не озлобиться?
Непостижимо...
-- ФИЛОСОФ.
Козыризмы
-- Ум и глупость.
-- Ум нужен людям, чтобы уметь мудро ошибаться.
-- Философ подобен моллюску: твердый скелет мысли у него снаружи, а мягкая душа- внутри. У поэта все наоборот.
-- Если тебе кажется, что весь мир перевернулся, значит, ты сам стоишь на голове.
-- Философия- это игра в гляделки с собственной душой.
-- Память - это банк: чем дольше в ней хранятся невысказанные мысли, тем большие проценты на них получает человек.
-- История мудрости человеческой подобна размену определенной суммы денег: общая ценность остается той же, но она дробится на все большее количество мелких элементов. Одна монета- "любовь"- разменяна нами на мелочь. Эти мешки мелочи мы таскаем на своих горбах - и почти раздавлены ими.
-- Мысль считают глубокой, если у нее не находят дна. А в воде можно мыться только там, где ясно чувствуешь дно под ногами. Следовательно, глубокие мысли не очищают, но в них легко утонуть.
-- Большой философ так же не может научиться правильной жизни, как орнитолог не может научиться летать. Знать, как устроены крылья, не значит иметь их.
-- Человек, наделенный большой житейской мудростью, обычно разбирается в философии, как лев - в зоологии.
-- Легче всего отучить человека жить, слишком усердно обучая его жизни.
-- Мысль - это одновременно болезнь и лекарство, которое лечит от этой болезни, вызывая в организме другие.
-- Если мысль есть круг, то опередить свое время и отстать от него - почти одно и то же. Чтобы оказаться впереди бегущих по кругу, порой надо просто на время остановиться.
-- Философ - это не музыкант, а дирижер: он может дирижировать музыкой мысли, только если встанет к залу спиной.
-- Философское знание - это очки для слабых глаз; но что есть в данном случае мудрость житейская? Вероятно, она похожа на контактные линзы: в сущности, это нечто в сущности то же самое, только более незаметное.
-- Если узник в тюрьме изучит каждый камень своей камеры, он не только не освободится, но станет пленником вдвойне. Если человек изучит каждый свой порок и выявит его причины, он станет вдвойне бессилен в борьбе с этими пороками.