Что же будет ТАМ? Этот вопрос касается всех - и никого. В конечном счете есть столько же религий, сколько людей, ведь у каждого - свои представления о высших ценностях бытия. Есть они - продиктованные чистой логикой - и у меня, и я могу ими поделиться, никому их не навязывая.
Было бы разумным признать, что на том свете нет "общего" рая и "общего" ада, где люди наслаждаются блаженством либо мучаются все вместе. Вероятнее представить себе тот свет в виде бесконечного количества отдельных прозрачных капсул, в которых заключены, как в утробе матери, человеческие души. Каждая капсула - это отдельное уменьшенное подобие вселенной, где есть не только радости или только муки, а совокупность факторов, вызывающих у человека весь спектр эмоций. Представление о том свете как царстве безраздельного счастья для праведников или безраздельной скорби для грешников проистекает из эпохи "монолитного" человека, когда в сознании людей жили представления о существовании абсолютно чистых святых и абсолютно грешных злодеев. Теперь же, после всех потрясений ХХ века, стало ясно, что сознание человека многомерно и в каждой душе есть и омерзительные бездны, и сияющие высоты. Поэтому было бы несправедливо полагать, что бесконечная боль или бесконечная радость могут быть уделом сложного человека, грешного даже в своей святости и святого даже в своих грехах.
Кроме этого, следует заметить, что есть несколько путей приближения к Богу. Так, правители земных государств могут совершать преступления одновременно с подвигами во имя торжества своей веры, но тем не менее причисляются церковью к лику святых - "не по личной праведности, а по праведности своего политического курса". Можно также предположить, что, кроме праведности личной, которая очищает души людей этических, и праведности общественной деятельности, которая открывает путь к вечной жизни людям государственным, есть и праведность эстетическая, которой измеряются души художников. Постоянно на наших глазах происходят события, показывающие, что творческий человек может бесконечно деградировать как личность и одновременно бесконечно прогрессировать как творец, приближаясь к Богу в инженерном искусстве. Что же ждет такого человека на том свете, - вечные муки или абсолютное блаженство? Скорее всего, тот мир, в котором после смерти будет находиться его душа, можно изобразить (разумеется, условно) в виде творческой мастерской, где он сможет творчески развиваться, получая одновременно единственное блаженство и единственные муки, которые он заслужил, - блаженство и муки творчества.
Исходя из этих представлений, можно попытаться словесно нарисовать модель рая для художников в виде бесконечной творческой мастерской, где материалом для творчества служат человеческие чувства, мысли, желания, а инструментами - "четыре изначальные вещи": жизнь, любовь, совесть, смерть. Под их воздействием "человек-артист" может конструировать из материала своей собственной земной биографии произведения искусства, бесконечно совершенствуя ту форму, которую приобрело на Земле его "вещество существования". Это абсолютное искусство есть небесный прообраз любого земного творчества, и только степенью соответствия ему измеряется в конечном счете ценность любого земного вида искусства.
Таковы мои представления о посмертной судьбе эстетической личности. Впрочем, вопрос жизни после смерти не столь важен и актуален для нас, как вопрос смерти при жизни. Люди, которые, не умерев физически, потеряли моральные ориентиры, должны пугать нас больше, чем воскресшие мертвецы. Они гораздо страшнее, безобразнее и вредоноснее, а ведь практически каждый из нас может привести примеры таких людей из своего ближайшего окружения! И вопросы жизни обязаны вызывать у людей гораздо более горячие и длительные дискуссии, чем вопросы смерти и посмертного бытия.
Жажда человека
Гамлет был принцем датским, и совершенно напрасно. Если бы он был русским, то вместо вопроса: "Быть или не быть?" он спрашивал бы: "Что делать?"
Из школьного сочинения
В литературе любой из стран мира легко можно найти слова, которые являются ее девизом, ее зерном, наиболее кратким и емким выражением ее сущности. "В начале было Слово" - вот девиз профетической литературы Средневековья. "В начале было Дело" - в этих словах таится весь смысл немецкого Просвещения. "Быть или не быть?"-центральный вопрос позднего северного Ренессанса.
Какой же вопрос является ключевым для литературы России? "Кому на Руси жить хорошо?" Нет. Слишком лапидарно поставлен этот вопрос, содержание которого касается только русской жизни и не имеет мирового значения. "Что делать?" Тоже не то. Для Руси-родины Обломова-даже вопрос: "Зачем вообще что-либо делать?" имеет большее значение. "Кто виноват?"Это вопрос более значим, он действительно пронизывает всю русскую прозу от Герцена до Солженицына, но ответ на него-"всяк за всех виноват, но нет в мире виноватых"- давно дан Достоевским. Впрочем, роковые вопросы тем и велики, что даже самый полный ответ не исчерпывает их. Сколько из ямы не вынимай-она все глубже становится...
Ключевой вопрос русской литературы написал на своей грифельной доске Державин в "Оде на смерть князя Мещерского":
Сегодня Бог, а завтра прах;
Сегодня льстит надежда лестна,
А завтра:
где ты, человек?
Жажда человека - основной мотив русской литературы. Человека искали и Державин, и Радищев, и Пушкин. При чтении "Мертвых душ" и "Героя нашего времени", "Записок из Мертвого дома" или "В круге первом" невольно вырывается этот крик духа, оплаченный кровью и плотью поколений страдающих людей:
"Где ты, человек?"
Где ты, человек? Где человечность твоя, где искренность, где главные ценности сердца твоего - вера, надежда и любовь? Где честность перед миром и собою, где связь твоя с Небом и Землей, которыми рожден ты? Где красота твоя, где добро твое, где правда? Ищем мы тебя, тысячи лет ищем, и всюду - от вечной тьмы космической до подземелья - проник наш взор; все сокровища мира доступны нам, современному обществу, кроме одного, самого главного - Человечности в чистом, первозданно прекрасном ее виде. Затуманена она, запятнана, и каждый, кто проходит мимо нищего, мысленно издеваясь над ним, или прогоняет от дверей своих бездомную собаку, бросает очередной камень или комок грязи - в Человека, в себя, в небо, а в конечном счете - в Историю.
Вся земля - города, села, леса, поля, вся природа, оскверненная пролитой кровью - вопиет к небу: "Где, ты человек?" Плоть каждого жаждущего истины взывает к справедливости Судьбы: "Где ты, человек?" Душа человеческая, та самая душа, измученная и облагороженная болью, которую искали в каждом ближнем святые и пророки, начиная с первых художников каменного века и кончая Померанцем, та душа, которая заключена в любом смертном, но закрыта призраками быта от большинства из нас, - она тоже непрестанно зовет, обращаясь не к небу, а к себе, к глубине своей: "Где ты, человек?" И все эти крики поднимаются ввысь, заполняют собой духовную атмосферу земли, и мы дышим воздухом, выдохнутым искателями человека вместе с зовом их.