Огромное, тяжёлое человеческое движение Петров даже не услышал, а почувствовал – за полминуты до того, как открылись ворота.
Он оглянулся и ждал, чуть напуганно – и сам не осознавая, что́ именно ждёт.
Железные, крашенные синим, в длинных царапинах и вмятинах крылья ворот взмахнули – и оттуда разом хлынула человеческая масса.
Десятки и сотни одинаковых мужчин шли, шли, шли.
Откуда-то, один за другим, выехало не менее десяти автобусов – часть мужиков сразу полезла туда, другие, примостившись у забора, или на поваленной набок железной конструкции, или стоя прямо посреди дороги – поспешно разливали и тут же, наскоро чокнувшись, пили: на бутылку уходило меньше минуты.
Грохоча доспехами, откуда-то подкатили сразу три трамвая.
Не замечая Петрова, хмурые мужики лезли в трамвайные двери – с таким суровым видом, словно шли на штурм: никто не смеялся и не шутил.
Петров будто бы оказался среди другого вида существ. Позже, дома, пытаясь вспомнить их речи, он не мог воспроизвести не единого услышанного им слова: работяги не говорили; или говорили как-то иначе. Возможно, даже не ртом, а животом, или теменем.
Через пять минут всё пропало: автобусы уехали, трамваи укатились, створки крашенных синим ворот сомкнулись.
Петров остался один.
По асфальту катилась пустая бутылка.
Возле железной конструкции валялись какие-то столовские объедки; кого-то успело вырвать.
На обед слетались, покрикивая, воро́ны.
Поначалу Петров пробовал двигаться вдоль трамвайных путей – чтоб трамвай не пропустить, – но там было очень неудобно идти: гравий, шпалы, грязь, жухлая трава.
Спустился на трассу.
Он понадеялся, что успеет добежать, когда услышит трамвай – но не успел раз, не успел два, а потом решил, что город уже близко.
Петров брёл несколько часов, оболтал все ноги, возненавидел портфель, тяжелевший с каждым часом; только однажды его нагнала чёрная «Волга» – наверное, заводское начальство следовало домой. В салоне громко играла блатная музыка: начальство выпило и закусило.
Больше машин не появилось.
Петрову было страшно, но не так, чтоб очень.
Когда огни крайних городских «хрущёвок» стали ему видны – он почувствовал себя словно мореплаватель: уставшим, но счастливым.
Думал: вот завтра расскажу в школе – как шёл: все удивятся.
(Рассказать, естественно, ничего не смог, хотя пытался; а что рассказывать? Как шёл? Как долго шёл и шёл? Как шёл и шёл очень долго?)
Домой Петров вернулся к десяти вечера, в начале одиннадцатого.
Мать отчего-то не ругалась: только смотрела на него, трогала голову, уши, щёки.
Уроки он не выучил, поел без аппетита – расковырял картофелину, ничего внутри не обнаружил, отправился спать – одеяло еле поднял, долго себя закатывал под него, то нога отставала, то другая.
Открыл глаза перед самым, уже настигающим, сном – мать смотрела на него с печалью и бесконечной влюблённостью.
«Думает, что я простыл и заболею завтра», – медленно догадался Петров.
«Хорошо бы заболеть, да», – подумал он из последних сил.
Перед глазами всё тянулась и тянулась бесконечная заводская дорога к городу: асфальт, высокий сорняк вдоль, сизые, как дворняги, деревья вдоль пути – затравленные и униженные заводом, его гарью и мутью.
Наверное, в эти деревья вселяются души работяг.
Петров пообещал себе, что никогда не станет таким как они, никогда не выберет себе одинаковую, как старый асфальт, жизнь, с этими, во вмятинах, ежеутренними и ежевечерними воротами.
На утро он не заболел, а проснулся как ни в чём не бывало.
Мысль о том, что он не станет работягой, оказалась самой поэтичной в его жизни.
Про судьбу мореплавателя он больше не мечтал ни разу.
Ничего такого в голову ему не приходило никогда: в сущности, Петров не размышлял.
Ну да, лет с четырнадцати он мечтал увидеть какую-нибудь одноклассницу голой, лучше всего Кузнецову, отличницу – но Кузнецова досталась не ему, а Лавинскому, был такой одноклассник.
Петров увидел голой другую девчонку: так себе, признаться, вся какая-то из костей.
В армию Петров не попал: зрение минусовое, сердце тоже не мотор – хотя не болело никогда, а вот ведь, помогло откосить.
Всё остальное у него было в порядке.
Он закончил техникум и начал работать согласно полученному диплому.
Не на заводе, как и хотел; да и завода не было уже, работяг унесли воро́ны.
Петрову исполнился четвертной, когда мать посетовала: «Влюбишься ты хоть в кого-нибудь?» – он даже удивился: что за слово, какой в нём смысл.