Ещё я и стричься перестал: начал отращивать косичку, чтоб окончательно уподобиться то ли пирату, то ли дьячку, то ли поэту.
Роберт с какого-то момента ходил за мной туда и сюда; я в адъютантах не нуждался – но не гнать же его было. Мы, болтая, шли вместе из школы, я всегда покупал мороженое или лимонад тем, кто меня сопровождал – у меня водились деньги, полный карман мелочи.
Тех, кто курил – угощал сигаретами; Роберт не курил – но внимательно смотрел, как я курю.
Впрочем, сказав: болтали – я перебрал; он меня, заглядывая в глаза, что-нибудь спрашивал, а я умничал в ответ, весь такой из себя.
Но даже умничать перед Робертом мне было скучно.
Друзья у меня имелись совсем другие – взрослые, за двадцать лет, пьющие портвейн, курящие траву, знающие, кто такие Роберт Плант и Роберт Смит, – мало того, в отличие от своих старших товарищей, я имел представление о Роберте Рождественском и Робе Грийе; короче, в ещё одном Роберте необходимости не было, этого добра хватало.
Передвигался он медленнее, чем я, – всегда вроде как нагонял меня и, вытягивая шею, смотрел мне куда-то в область лба.
Пару лет назад в нашей весьма пролетарской школе Роберт огребал бы каждый день – втрое больше, чем пришлось огребать мне, – и за имя своё огребал бы он, и за тщедушный вид, и за собачьи глаза; но к шестнадцати годам все эти страсти поутихли, да и самых отъявленных поганцев сплавили после восьмого класса.
Роберта никто не трогал – однако он всё равно держался при мне.
Он и садиться на уроках стремился поближе, хотя бы сбоку на параллельный ряд – чтоб слышать моё ёрническое бубненье, и на всякую шутку, улыбаясь, оглядываться. Весь вид его говорил в этот миг: так смешно! ах, как смешно!
Отвечаю за слова: мне всё это даром не требовалось, я веселил себя сам, ну и одну девчонку впереди – но раз он сел, пусть сидит, думал я.
Под конец года наш классный руководитель устроил, с до сих пор не ясной мне целью, опрос: кто есть кто в классе по национальной принадлежности.
Все отвечали: «русский», «русский», «русский», только Динарка Адиярова сказала: «татарка», а дальше снова – «русский», «русский», «русский»…
Естественно, мне не молчалось, и я, в своей манере, всем слышным шёпотом, нёс всякую дурь:
– Да какой ты русский, Вася, друг степей, ё-ка-лэ-мэ-нэ, кумыс до сих пор в столовой спрашиваешь… Врёшь, Сидоров, ты тунгус, осколок метеорита… Обманывает нас Волхов – он по национальности «волхв», это такой древний народ, у него и родители волхвы, между прочим…
Девчонка впереди смеялась до слёз, всё шло как надо.
Роберта я тоже не пощадил, когда его фамилия – Смирнов – прозвучала, я, сам не знаю почему, веско опередил его ответ, строго произнеся: «еврей».
Слово «еврей» само по себе смешное – или страшное? – в общем, класс захохотал, Роберт произнести своё «я русский» то ли не успел, то ли его никто уже не услышал.
Подбежала учительница, дама старой закалки, крепко схватила меня за плечо, я ей говорю:
– Тихо-тихо, гражданин начальник, сам выйду.
Она выскочила за мной в коридор, как ошпаренная, и там, словно страшную тайну, прошипела мне в лицо:
– А если он действительно еврей? Ты подумал? Ты подумал об этом?
Я ничего не ответил; она, собственно, и не спрашивала.
Пять минут до звонка я просидел в коридоре: портфель надо было забрать, в портфеле у меня был пустой дневник – который я на «двойки» не подавал, а «пятёрок» мне давно не ставили, томик революционного поэта и кассеты с лучшей в мире музыкой.
Если я скажу, что все пять минут думал про случившееся – совру, конечно. Я думал про это секунды три.
Мысль была примерно такая: еврей и еврей, тоже мне тайна. Чем он лучше татарки Динарки.
– Привет, я Роберт, – сказал мне раскачанный, бритый наголо парень; я как раз выпрыгнул из вагона поезда, и по неистребимой армейской привычке вытаскивал себе сигарету, пачку из кармана не вынимая (иначе бойцы заметят, что сигарет много, всё тут же расстреляют – не откажешь же, не соврёшь, что больше нет).