Тогда я остановился в секундной нерешительности, осматривая бесконечное количество тускло освещённых камер, расходившихся в несколько сторон. Возле каждой дежурила стража в форменной белой одежде, которая выглядела удивительно чистой для условий содержания преступников. Меня нагнал приставленный ко мне блюститель порядка и свернул в боковой коридор, заполненный камерами.
В воздухе витал отвратительный запах, скорее даже смрад немытых тел, испражнений и чего-то металлического, хотя на задворках сознания я уже знал ответ. Пройдя достаточное количество расстояния, чтобы у не тренированного человека устали ноги, а невнимательный запутался в коридорах, мы остановились у камеры с железными прутьями, поросшими мхом.
— У вас несколько минут, — пробасил голос сопровождающего из-под белой маски, — затхлый воздух может плохо сказаться на самочувствии.
Я едва качнул головой и сел на корточки, наблюдая как член стражи отходит на почтительное расстояние от меня. Другой стоит совсем рядом, неся караул, но я не вижу в этом большой проблемы, вновь устремляя взгляд в непроглядную тьму темницы.
Из тьмы резко дёргается рука, звеня кандалами и пытаясь ухватить меня за ворот одежды, но я, абсолютно не удивлённый таким манёвром подаюсь назад, опираясь на руки, с вызовом поднимая бровь.
Улыбаясь, в своей самой непрнужднной манере, констатирую:
— Тебя жизнь ничему не учит.
— Вот тут ты ошибаешься мальчик, — посипел голос из темноты. Зазвенели кандалы, — вы вдвоём не видите дальше своего носа, упиваясь своими страданиями. Было бы где страдать! Вам всего лишь нужно открыть глаза и посмотреть на вещи под другим углом, реальным, узнать правду о себе…
Абсолютно не впечатлённый его рассказами и интригами я вытираю пыльные от каменной крошки руки о штаны и перебиваю Велле:
— Нужно в качестве наказания попросить отрезать тебе язык. Хотя нет, — я притворно чешу подбородок, — можно сразу четвертование.
Вновь слышу противный смех бывшего управителя юга и думаю, что ему очень повезло из-за того, что он находится сейчас в клетке. Иначе соскребал бы остатки своих мозгов с каменной кладки.
— Мальчик, — я невольно сжал челюсть, — то, что со мной сделают они, если я расскажу вам правду ни в коем случае не стоит рядом с самым страшным наказанием Суда. Так что я буду молчать, можете хоть десять раз меня четвертовать и распинать – я не скажу ни слова.
Я сузил глаза, как это часто делала Си и посмотрел в тёмный угол, откуда шёл мерзкий голос. Кто же эти люди, которых так боится Велле? Его хозяева? Очень высокая вероятность.
— А если мы найдём твоих хозяев? Что тогда?
Он залился лающим смехом и судя по громким звукам, даже упал откуда-то, покатившись по полу. Его старое лицо предстало передо мной.
— Я бы посмотрел на это.
С чувством произнёс он и схватился за голову, что-то нашёптывая.
— Ты спятил, дед.
— Это вы все спятили! Раз не чувствуете их!
Слабый отсвет факела озарил лицо Велле и его сузившееся зрачки, направленные в угол темницы. Он затрясся и прижался к железным прутьям, царапавшим его спину в жалких лоскутах одежды.
— Они меня заставили! Они что-то сделали со мной! Я не могу, я больше не могу…
Старик сделал несколько кругов по его личной клетке, грызя ногти, и вновь остановился напротив меня. Я в напряжении свёл брови на переносице.
— Они сказали, что я буду их помощником! Доверенным лицом!
Он спрятал лицо в ладонях.
— Не томи, — огрызнулся я, пытаясь опробовать новую догадку — то, что ты устраивал в своём поместье, тоже их планы?
Он быстро закивал головой, озираясь назад, в тот самый угол. Я вглядывался туда, о ни на згу ничего не увидел, кроме тьмы. Подозвав стражника, дежурившего в этом проходе, мы вместе вошли в камеру, освещая факелом пространство, но и это ничего не изменило.
— Тут никого нет, видишь?
Я помахал рукой, показывая обезумевшему старику, что здесь ничего нет, сам не понимая, почему это делаю. Но он лишь забился в угол, тыча пальцем в нас и раскрывая засохшие губы.