— Бюро — это от слова «бюрократизм». Зажали в бризе мое рацпредложение.
— А походочка у нее предметная, у Зинки.
— Не сумел — не оправдывайся, запорол планшет. Ищешь объективные причины. Плохому танцору всегда... брюки мешают.
— Ребята, помните, как Игорь от гюрзы драпал? С тех пор геолог Игорь Пак не выходит в поле, не имея при себе карты распространения змей. Может сдать зачет в любой момент.
— Между прочим, я считаю, что вести поисковые работы в северо-западном направлении совершенно необходимо. Еще Пятков выдвинул теорию, согласно которой...
— Да не зудись ты со своим Пятковым, нашел светило. Он песчаника от известняка не отличит, а ты его в теоретики...
— Про Мушук говорили — туфта. А вон какое размахнули! Концентрация золота...
— А девчата совсем морально разложились: Файка вчера пол в домике мыла.
— Ну? Пресечь в корне. Дурной прецедент.
— Рустам, как ты думаешь, «Рубин» или «Рекорд»?
— Или — шумел камыш, антенны гнулись!
— Ребята, спели бы!
— Лучше пусть Рустам притащит ленту с записью собственного выдающегося голоса.
Сижу в углу, пить больше неохота. Может, это и не очень порядочно — прислушиваться к разговорам со стороны. Но я ведь не соглядатай. Пригодится все это для сценария. Напишу, пошлю Чухраю. Вступительные титры: «Авторы фильма — Лев Грибанов и Григорий Чухрай». По алфавиту. А Вере дела нет до моего сценария, ей дело только до импортных туфель на гвоздиках. Я несу чушь. Вера не такая... Вроде начинаю пьянеть. Вслушиваюсь.
— А Пятков, повторяю, утверждает...
— Ерундированный!
— Слушай, Игорь, тебе пить вредно. Катись ты со своим Пятковым. Поди тете Лиде изложи его оригинальные теории. На нее произведет впечатление.
— И вообще — плевать на всяких Пятковых и на всякие Мушуки!
Темка говорит зло. Кладу ему руку на плечо.
— Слушай, Тем, ты что завелся?
Он поворачивается ко мне, и я вижу: Залужный начисто пьян. Глаза у него белые, точно кальцит. И острые, будто кристалл кальцита. Неожиданно выглядят хмельные Темкины глаза: обычно у пьяных глаза расплывчатые, а не острые. И все-таки я вижу: Темка — вдрызг.
— Плевать мне, — говорит он раздельно, — на Пяткова. На Мушук. На тебя.
Темка словно бы нанялся в эти дни говорить неловкости. Сейчас его услышат, и опять настанет стеснительная и недобрая тишина.
Тишина в самом деле наступает, но длится всего мгновение.
— это Марк догадался и включил магнитофон на полную катушку.
подхватывает Марк.
И его поддерживают остальные.
Темка в том числе.
Инцидент не состоялся.
Дымент. Приглашение к групповому полету
Не знаю, каким шестым чувством, какой интуицией я понял, что Залужный собирается уехать.
Я понял это — вернее, не понял еще, а почувствовал, — когда Темка так лихо согласился на дурацкий жребий. Никто, по-моему, не воспринимал всерьез, тем более когда выпало имя Васса, но Залужный вдруг объявил, что согласен... Тогда мне и подумалось... Но я отогнал мелькнувшую было мысль. И даже испытал неловкость и стыд за себя: это лишь мои подозрения, а у меня же самого спрятано заявление... Я представил себе, как мог бы оказаться на Темкином месте, кто-то из ребят заподозрил бы меня. Сделалось окончательно скверно. И постарался отогнать нехорошие мысли о Темке.
Но Залужный сорвался второй раз, у меня почти не оставалось больше сомнений. Я не хотел только, чтоб Залужного поняли ребята, я постарался, как мог, замять его реплику, включил на полную мощь магнитофон и загорланил дуэтом с Окуджавой. Но, по-моему, и Грибанов угадал странное в поведении Залужного, да и в моем тоже — слишком поспешно я предался веселью.
Разошлись, как водится, в третьем часу, только Алиевы покинули сборище пораньше. Я пришел в свою берлогу — она рядом с Темкиной землянкой — и понял, что спать не хочу и не смогу найти себе занятие.
Сижу на кровати, читаю знакомые надписи на стенках и потолке. Они казались мне и остроумными и забавными, помню, как хохотали, придумывая их. Сейчас тексты представляются мне идиотскими, вычурными, пижонистыми. Этот, например:
«Теперь я понимаю древних эллинов, наслаждавшихся зрелищем отрезанной головы любимой женщины. Они понимали вкус жизни. А мы? О жалкие потомки! Варвары! Как унизили мы любовь!»
Тогда казалось — цинично-острый парадокс. Пошлость это, а не парадокс. И мишень наша — тоже пошлость: голая женщина, по ней стреляли из малокалиберки. Попал в живот — значит, одно очко, в плечи — два, в груди — три, и так до полного десятка, — глупо и пошло.