Обоих внуков готовили к поступлению на магфак — и вроде одинаково, но Лёвушка, привыкший, что дома ему постоянно потакают, обнадёженный дедом, что в экзаменационной комиссии будут его знакомые, показал себя настолько в плохом свете, настолько бездарным, что даже хорошие знакомые деда просто развели руками. Что ж. Дед недовольно посопел, бабушка попричитала над внуком, и оба порешили, что дитятко посидит дома ещё год, чтобы повторить попытку поступления более подготовленным.
Поступление Валерии прошло полностью не замеченным дома. Как будто так и надо было. Ничего особенного — как в магазин сходила.
Это спустя год она узнала, что родители всё же поздравили её с поступлением в университет, передав через бабушку золотой гарнитур из серёг, кулона на цепочке, узкого браслета с узором из махоньких бриллиантов и парочки лёгких колечек. Вот только бабушка решила, что такой подарок слишком уж значителен для Валерии в её положении, и прибрала его на будущее. Когда девушка научилась говорить по мобильному телефону, вооружившись оберегами и не боясь закоротить телефон своими силами, она услышала от родителей вопрос о гарнитуре, понравился ли он ей. Спрашивать у бабушки ни о чём не стала. За первый курс научилась кое-чему. Вошла однажды в комнату деда, пока та пустовала, и вынула из нижнего ящика комода, из-под постельного белья, свёрток с ювелирным гарнитуром.
Бабушка промолчала, завидя гарнитур на Валерии. Не маг, в отличие от мужа. Но бесстрастный взгляд внучки, устремлённый на неё, её слегка напугал. Поэтому не сказала ни слова против.
Жили в городской квартире деда — Мориса Дорофеевича. Та была двухъярусной. Внуки обитали выше, старики — естественно, на главном этаже. И однажды терпение Валерии лопнуло. Дед требовал не закрывать личные комнаты в своё отсутствие. Именно это обстоятельство понравилось Лёвушке, которому было скучно заниматься некромантией только дома. Пока кузины не было, он забрался в её комнату и изрезал все её лекционные тетради, а потом сбросил обрезки на пол. За ужином он с интересом поглядывал на кузину, которая уже побывала у себя и точно видела всё, что он натворил. Судя по насмешливому, выжидающему взгляду Лёвушки, он уже заготовил аргумент против её жалоб. Вот только кузен забыл, что Валерия уже давно не стремилась обвинять его в чём-либо. Мало того — он забыл, что первые три года она учится на мага-универсала, но дед-то продолжает учёбу с ней — с магом-некромантом…
И ночью он проснулся от ужасающего удушья.
Ему повезло, что, умирая от судорог, скрутивших его тело и заставлявших дёргаться, он упал близко к лестнице, по которой и скатился. Грохот разбудил всех. Но Валерия стояла на своей лестнице, не собираясь подходить к кузену, пока дед, как маг, пытался понять, что происходит, в то время как бабушка в панике звонила по телефону, вызывая сразу две скорые помощи — обычную и магическую.
Дед отменил магическую. Иначе бы Валерия осталась с заблокированными способностями к некромантии, а этого Морис Дорофеевич, при всём его критическом отношении «к бабам-магинькам», допустить не мог.
До приезда обычной скорой дед успел подняться в комнату внука и выяснил, что Лёвушка умирает из-за внезапно опутавшей его комнату паутины, мёртвой — потому как пыльной и даже заплесневевшей, из-за чего внук и задыхался от магической аллергии.
Морис Дорофеевич так и объяснил врачам скорой:
— Аллергия у него на всякое… — и скосился на леденяще спокойную внучку.
Когда врачи увезли внука, которому и впрямь стало легче после первых же антигистаминных уколов, когда за всеми «гостями» закрылась дверь и бабушка дрожащими руками собственноручно заперла её, Морис Дорофеевич обернулся к внучке, бесстрастно стоявшей всё там же, на последних ступенях лестницы, и глухо, но впервые по делу спросил:
— За что?
— Он порвал мои лекции по универсальной магии, — холодно ответила внучка и села на те же ступени.
— Да как ты могла?! — завизжала бабушка, не осмеливаясь всё же подходить к ней близко. — Из-за каких-то бумажек?! Как ты дерзнула?!
Морис Дорофеевич медленно оборотился к жене, внимательно всмотрелся в её мокрые, красные от плача глаза и неожиданно сказал, чуть скосившись: