Такая визитка очень нужна мне по нынешним временам, ибо я чувствую, что благодарные массы начинают потихоньку меня забывать. Это приводит меня в ужас. Не раз в последнее время случалось, что люди относились ко мне равнодушно — как к писателю, а не как к Выступавшему по телевизору. Я интересовался в Иерусалиме — может, будет повтор, дабы обновить мое достижение, но они сказали, что ничего такого не планируется.
Я теперь стараюсь почаще бывать в тех местах, где мальчики снимают для ТВ, но пока без успеха. Лишь однажды, когда я сидел на концерте, ко мне подошли, но в последнюю минуту сняли кого-то ковырявшего в носу. Я тоже начал, но было уже поздно!..
Теперь я просто в панике. Позавчера мне передали, что я получил престижную литературную премию им. Бялика. Я спросил, будут ли снимать. Сказали, что нет. Я даже и не пошел.
Одна уборщица на ТВ обещала, что пропихнет меня в новую развлекательную программу «В чем тут штука?». А до тех пор я снова погружен в безвестность и исчезаю бесследно, то есть не оставив следов.
Маленький полицейский
Те, кто не в состоянии постичь явления в их подлинной глубине, склонны полагать, что сатирик — человек мрачный и желчный, в груди которого бьется не сердце, а мина с часовым механизмом, поэтому он не способен любить и вообще весь состоит лишь из насмешек и отрицаний.
Те, кто склонны тешить себя подобными незрелыми мыслями, были бы поражены, увидев автора этих строк на ежегодном тель-авивском карнавале «Аделаида». Трудно описать то чувство, которое мы испытывали при виде милых малышей, носившихся вокруг нас во время праздника под лучами сияющего солнца с гордо поднятыми головами. Наши сердца переполнялись умилением и счастьем, когда мы видели детей, одетых в карнавальные костюмы, придуманные с немалой фантазией. Я погладил по головке юного начальника генштаба, побеседовал с жутким морским пиратом и с военным полицейским полуметрового роста.
Но больше других наше внимание привлек один маленький полицейский, одетый точь-в-точь как настоящий, в прекрасно сшитой форме. Он стоял на пересечении центральных улиц — Дизенгоф и Керен Кайемет, рядом со своими «коллегами», боровшимися с бурным дорожным движением.
— Господин, — обратился ко мне «полицейский» с умилительной серьезностью, — проходите, проходите!
— Почему, — улыбнулся я ему (лицо его было хмурым), — мы себя здесь прекрасно чувствуем, лапочка.
— Господин, — повысил он голос, — не пререкаться!
— И что вы мне сделаете, господин полицейский? Закроете в детской?
Маленький «страж порядка» покраснел от гнева:
— Предъявите документы, гражданин!
— Пожалуйста, голубчик!
Я вытянул из кармана завалявшийся билет в кино и протянул ему.
Он чуть не плакал:
— Вы издеваетесь надо мною?
Я обнял его и спросил, где он живет, чтобы отвести его домой, если это, разумеется, не заденет его честь. Мой новый друг обиделся настолько, что даже пачка жвачки, купленная мною специально для него, не смогла его утихомирить. А когда я ущипнул его за румяную щечку, он засвистел в свой свисток, тут же появилась полицейская машина, и меня отвезли в ближайший участок, обвинив в неподчинении полиции. Из-за этого я пропустил весь фестиваль.
Ну зачем принимают в органы правопорядка таких маленьких и худых?
Вечер орешков
— Эфраим, ты уверен, что это ужин?
— Думаю, что уверен.
Я уже семьдесят раз объяснял жене положение, и опять она спрашивает!
Я говорил по телефону с г-жой Померанц и с благодарностью принял ее приглашение на среду на 8.30. И вот мы снова пережевываем эту тему до бесконечности — действительно ли госпожа Померанц сказала, что это ужин. Но ведь что это не ужин, она тоже не сказала…
— Не приглашают людей ровно на восемь тридцать без ужина, — таково было мнение жены, — очевидно, это все-таки ужин…
Мне тоже так кажется. Говорят «Не приходите раньше девяти», либо «между восемью и девятью», но ни в коем случае не ровно в 8.30. А ведь госпожа Померанц вроде бы подчеркивала точное время. Да, она сказала именно так — в 8.30, и в ее голосе звучала уверенность…
— Нет, это все-таки ужин, я убеждена.
— А я — нет.
Я предложил позвонить Померанцам и уточнить, готовят ли они что-нибудь, но жена сказала, что это неудобно.
Так или иначе, в ту среду мы оба мотались по городу, перехватив лишь несколько сандвичей в обед, и к вечеру уже были довольно-таки голодны, но жена настаивала, что не стоит ничего есть дома.