— Кондиционеры — это не бизнес, из-за налогов, — извивался поверженный в прах инженер по охлаждению, — бизнес — это установка и заделка дыр в окнах…
Я заставил его пройти со мной на большой склад фирмы. Склад был пуст. Один-единственный кондиционер стоял там в углу, наш старый знакомый «Боинг-747», а рядом двое мощных рабочих ели сандвичи с сыром и помидорами…
— Мы, — пробормотал Шломо, — продаем один и тот же кондиционер каждые два дня… нужно же с чего-то жить… у меня дети… жена… любовница…
* * *
Вы читали в газетах, что предприятие «Йестердей» на этой неделе закрылось? Они, как выяснилось, сделали ошибку, стоившую им жизни, и продали кондиционер навсегда одинокому пенсионеру из Бат-Яма, который, на их беду, оказался совершенно глухим. Два дня, долгих как еврейское рассеяние по всему миру, провел Шломо в своей конторе у молчащего телефона, непрерывно ожидая жалобы, но она так и не поступила. В конце концов он сам, охваченный растущей с каждой минутой паникой, позвонил пенсионеру:
— Извините, господин, кондиционер случайно не шумит немного?
— К сожалению, — ответил старик, — как раз сегодня я занят.
— Можно вернуть кондиционер, — прокричал Шломо в отчаянии во все горло, — деньги мы возвратим…
Так Шломо остался без бродячего кондиционера и вследствие отсутствия другого «боинга» вынужден был закрыть свое предприятие. Я слыхал, что еще два небольших предприятия по установке кондиционеров закрылись. Может… все они… все… работали с одним и тем же кондиционером…
Заставлять или не заставлять?
Если в окружающей нас среде двое останавливаются на улице и начинают изливать друг другу душу, то возможно, что они обсуждают проблемы региона или спорят о постоянно улучшающемся балансе импорта, но довольно скоро беседа все равно переключится на самую волнующую тему: пойдет ли Амир Кишон в сад или нет?
Ставки обычно делаются из расчета три к одному, что не пойдет. Таким образом, проблема приобретает общественное звучание. Наши дорогие соседи перед тем, как выйти в город, имеют обыкновение спрашивать нас через окно:
— Ну, он останется дома?
И Амир остается дома. Разумеется, так было не всегда. Когда мы впервые отвели наше чадо в близлежащий сад — было это на исходе октября, если память мне не изменяет, — ребенок сразу же адаптировался среди других детей, весело носился вместе с ними, делал корзинки из пластических материалов, танцевал под аккордеон — словом, был еще зеленым и неопытным в своей профессии. На следующий день он уже стал на верный путь:
— Не хочу идти в сад! — орал Амир, нос его стал шафранного цвета. — Папа, мама, не сад! Не сад!..
Мы спросили его — почему не сад, ведь ты себя там прекрасно чувствовал, разве нет? Мы не получили от ребенка никакой существенной информации. Он просто не хотел, вот и все. Ни за что не хотел. Он бы предпочел эмигрировать из страны, но не ходить в сад. Амир — опытный притворщик, и, если он включает свою сирену в режиме нон-стоп, он достигает весьма высоких частот в показательном плаче.
На следующий день он тоже остался дома. Зелиги не скрывали своего мнения о нашей беспомощности.
— Глупости, — заявила Эрна на лестничной площадке, — этот ребенок ничего не любит и не ценит, таковы факты. И нечего с ним спорить, надо отвести его в сад, оставить там, и все тут…
Мы ценили эту крупную и энергичную женщину за ее силу духа. Она из тех, кто не умничает. Жаль, что как раз у нее детей нету. Под ее влиянием мы упаковали Амира и взяли его в путешествие, из которого не возвращаются. Мы прибыли к воротам сада, высадили его, и все тут. Наше чадо верещало как ворона, но это нас волновало как прошлогодний снег. Мы с женой пожали друг другу руки с видимым удовлетворением и забыли о существовании этого трусливого существа напрочь.
Плачет? Пусть поплачет! Для этого у него и глотка. Так ведь?
Лишь по прошествии определенного времени, целой минуты или даже более того, в наших сердцах пробудилось сомнение: неужели он до сих пор плачет? Мы побежали в сад и нашли нашего студента висящим на железных воротах заведения и призывающим к свободе в две глотки. Он расшатывал изо всех своих сил тяжелые ворота, то есть себя самого:
— Мама, мама!
Политика силы провалилась, насилие вызвало лишь насилие.
На следующий день всю округу облетело известие: он снова не пойдет в сад.
Но здесь произошел решительный поворот, как и в любой истории, взятой из жизни.