Салям алейкум, шестой канал!
Телевизор мы купили ради ребенка. Мы были в гостях у Гайгеров, живущих в нескольких домах от нас, и их телевизор орал на весь мир каким-то ужасающим арабским хором.
Моя женушка усадила Амира перед мерцающим экраном и ухитрилась впихнуть в его открытый рот целых два сандвича — огромное достижение для такого опытного отказчика от еды, как наш сын.
— Ну, Амир, — спросила возбужденная жена, — хочешь, папа купит тебе телевизор?
— Нет, хочу велосипед.
Разумеется, не ребенок у нас решает, что покупать. Велосипед невозможно использовать в целях питания. Наоборот, ребенок будет торчать целыми днями на улице, и придется часами уговаривать его вернуться. Несомненно также и то, что образовательное телевидение есть, а образовательного велосипеда нет. Поэтому мы купили ребенку телевизор. Мы выбрали прибор высшего класса с множеством кнопок и ежемесячных платежей и поинтересовались насчет подходящей антенны.
— Мне не нужна арабская гадость, — сказал я дежурному технику, — я хочу принимать только Израиль.
— Ну тогда вам достаточно маленькой комнатной антенны с одним отводом, — пояснил техник.
— Да, вы правы, — ответили мы и заказали восемнадцатиметровую антенну на крышу с пятью крыльями.
— А вдруг в один прекрасный день мы установим мир с Каиром или захватим его, — сказал я себе, — и тогда я хочу принимать оттуда образовательные каналы для ребенка.
Пока же мы были вынуждены удовлетворяться экспериментальными передачами из Тель-Авива — Яффо. Это действительно замечательные передачи, только их нужно поймать. Например, в тот вечер, когда мы занимались установкой нашего аппарата, передавали отрывок из какого-то спектакля, но, как назло, в этот момент нам принесли телеграмму, и пока я расписывался в получении, ивритские передачи кончились. Тогда нам пришлось поймать какую-то арабскую станцию на 6-м канале, чтобы проверить работу внешней антенны, установленной для ребенка.
На экране появилась смуглая красотка с пышной гривой и что-то долго лопотала на своем языке. Пишущий эти строки не владеет языком региона из-за заграничного происхождения, но жена, рожденная в Израиле, слушала очень внимательно и, дослушав до самого конца, заявила:
— Она говорила на литературном арабском…
Затем появился элегантный молодой человек, немного косивший, и стал плакать в сопровождении большого струнного оркестра. Оркестранты сотни раз повторяют одну и ту же мелодию, а солист заливается завывающими трелями — очень смешно.
«Господи, — подумал я, — да что ж я здесь сижу, я — европейский интеллектуал, и трачу свое время на этот детский вой?»
Через полчаса я встал и оставил это бесконечное пение и не возвращался к опостылевшему аппарату, пока не начались новости. Тогда мы поняли, что поймали Амман, оплот Хашемитского королевства, ибо усатый и тоже слегка косящий диктор начал передачу с произнесенного гортанным, режущим ухо голосом благословения королю Хусейну. Видимо, диктор говорил и о нас, так как он несколько раз произнес «Исраиль», при этом его глаза вспыхивали, как угольки, и он смотрел прямо на меня или сквозь меня — точно сказать не могу.
— Жена, — спросил я, — что он говорит?
— Не знаю, он говорит на литературном арабском, не мешай!
И ради этого она сидит, как лунатик, перед телевизором весь вечер напролет! Может, в этом виноваты слишком удобные мягкие кресла? Я же чуть не заснул посреди тупого водевиля, который шел после новостей. Такой примитивной и скучной вещи я еще в жизни не видел. Один мужчина был одет как женщина, а второй был в пижаме, и его жена пришла домой, и переодетый сказал что-то, и этот, в пижаме, кричал на того, кто пришел с женой, и они оба, и жена, и тот, кто пришел с ней, пошли куда-то, и пришла толстая женщина и кричала что-то переодетому мужчине, и тогда тот, что в пижаме, стал бегать вокруг и проклинать ее, а потом вернулись те, что уходили, и кричали на толстую, и она что-то сказала, и тогда переодетый убежал и столкнулся с тем, который с женой того, который в пижаме, ну и так далее.
Сколько можно смотреть подобное представление? Через два с чем-то часа я почувствовал жуткую усталость и был благодарен этой станции, когда она наконец избавила меня от всего этого кошмара с портретом короля во весь рост и гимном Иордании.
В тот вечер мы пошли спать немного позже, чем обычно. Мне беспрерывно снились гортанные трели певца, и я некоторое время гнался за смуглой дикторшей, непрерывно крича ей: «Абадан, абадан!» — почему, не имею ни малейшего понятия, ведь я не знаю такого слова.
На следующий день я включил телевизор ради эксперимента, лишь для того, чтобы показать ребенку смуглую дикторшу, но сегодня работала другая, с волосами бежевого цвета, гораздо менее убедительная и гораздо сильнее косящая. Она тоже много говорила, а потом появилась молодая и довольно симпатичная певица по имени Надия и пела песню про хизларрин. То есть она стояла посреди сцены напротив цветного картонного ящика, и каждый раз, когда она запевала: «А чтоб вы все сдохли, иншалла!» — дюжина мужчин, окруживших ее амфитеатром, настойчиво и упорно отвечали ей в лад: «Сдохли все! Сдохли все!» Текст был довольно-таки прост, но весьма приятен. Я глубоко погрузился в кресло, сосал одну за другой мятные конфетки и пытался не заснуть. В результате веки мои вдруг сделались тяжелыми, как свинец, и челюсть словно бы затекла, и тут я обнаружил, что сижу с настежь открытым ртом и, по утверждению жены, напеваю припев «Заррэжу всэх!».