То есть он спросил меня, где его зонт. Откуда я знаю, где твой зонт? Что ты меня спрашиваешь? А где зонтик моей жены — это тебя не интересует, сукин ты сын?! Я чуть не набросился на него. Что здесь происходит, черт побери? У меня куда-то деваются все зонтики…
— Что горит? — поинтересовался я у официанта. — Я ведь здесь. Ну принесу я твой несчастный зонт…
Я побежал под ливнем назад к автобусной остановке. Нет, это действительно начинает выводить меня из себя. Ну ладно, зонтик жены, так уж и быть, я потерял. Но этот, официантов, черт бы его побрал…
Погодите… ведь я оставил его… минуту тому…
— Да, — сказал аптекарь, — это он?
— Спасибо!
Я выхватил из его рук зонт и тут же вышел. Я и по сей день не уверен на все сто, что это был именно тот зонт. Он был похож на зонт жены, но все же у меня были по этому поводу некоторые сомнения. Этот зонт был совершенно зеленый, очень короткий, его верхушка была сделана из блестящего янтаря, и к ней была привинчена табличка «Моей сестре, д-ру Лее Пиклер». Я начал подозревать, что это не зонт моей жены. Но что-то я ведь должен вернуть официанту, не так ли? Это борьба за выживание, дорогие мои, ничего не поделаешь. Если не будешь крутиться, в два счета останешься без зонтика.
Говорят, что в конторе автобусной компании у центральной автостанции каждый день раздают свежие зонтики. Человек, к примеру, входит и говорит:
— Я потерял зонтик в девяносто четвертом автобусе.
Девяносто четвертый — очень загруженный маршрут.
— Этот? — спрашивает служащий.
— Это гадость какая-то. Посмотрите что-нибудь поновее.
— Эй, господин!
«Король фалафеля» приветливо машет мне из-за своей стойки. Тысяча чертей! У буфета стоят, как брат и сестра, два моих забытых зонтика… Один — этой скотины из «Калифорнии», а второй — моей вдовы…
Три. Итак, всего три.
В очереди на автобус я не поднимал глаз ни на секунду. В моей правой руке гармонично торчали три зонта, один — черный, второй — синий, третий — зеленый. Хоть бы дождь шел… Так нет же, как назло, было безоблачно, легкий юго-западный ветер.
Я делаю из трех зонтов пакет, дабы придать этому некоторый коммерческий характер, вроде бы я агент по продаже, или ремонтирую зонты, или коллекционер, везущий свои экспонаты на выставку, но разве евреев обманешь? Несколько сволочей уже показывают в мою сторону, перешептываясь с примитивными ухмылками. И это — нынешняя молодежь?
В автобусе я забился в угол, чтоб меня не накрыли с тремя зонтами. Слава Богу, никакой реакции. Вроде бы пронесло. Я осмеливаюсь потихоньку поднять голову. И вот… напротив меня… напротив…
Мамочка!
Та самая толстуха. Та самая полная женщина сидит прямо напротив. Она смотрит на мои зонты стеклянным взглядом и истошно вопит:
— У тебя был удачный день, а?
И уже объясняет соседям, как накрыла меня сегодня днем. «Он просто хватает зонты и убегает с ними. Тридцать лет назад таких типчиков в стране не было. Молодой, здоровый, прилично одетый — зонты ворует. Так он себе зарабатывает. Стыд и позор!»
Все взгляды устремились на меня.
— Полицейского, вызвать полицейского! — кричал кто-то.
Я привлек внимание всех зрителей, но мне, как ни странно, никогда не нравились публичные представления. На первой же остановке я бросился вон из автобуса, расталкивая пассажиров, и сразу же попал под ливень. Тогда я встал с тротуара, воздел обе руки к жестоким небесам с немым обвинением…
Обе руки?
Господи, три зонта, вечная им память…
Я стою под проливным дождем с закрытыми глазами, как библейский Иов, и не двигаюсь с места. Вода затекает мне за рубашку, течет по всему телу, очищая мою скорбящую душу.
Здесь я буду стоять и не уйду. И пусть потоп, и пусть конец придет всякой плоти на земле, я не сдвинусь отсюда до весны.
Памяти навязчивого воспитания
В эти дни черт его знает почему, может, под влиянием кризиса образования или выборов президента США, я вдруг вспомнил период своего счастливого детства. В те далекие дни, если память мне не изменяет, у меня не было никаких проблем, кроме того, что я был ужасно худым. Согласно собранным мною свидетельским показаниям, в те далекие дни ускоренного роста я был настолько тощим, что, по выражению моего деда, должен был войти в дверь дважды, чтобы попасть внутрь. К тому же на том этапе развития медицинской науки все уполномоченные родители хорошо знали от одетых в черное семейных врачей, что только полные люди по-настоящему здоровы, ибо у них есть резервы жира и холестерола против всех болезней. Поэтому нечего удивляться, что члены нашей разветвленной семьи каждое утро предупреждали меня: если я не начну есть хлеб с маслом в товарных количествах, то у меня не будут расти усы и меня не возьмут в непобедимую венгерскую армию. С этими двумя фактами жизни я, судя по моему личному ощущению, готов был смириться без всяких возражений.