Жалобные звуки вывели Игоря из состояния оцепенения. Лина сидела на колченогом стуле, бессильно уронив руки и тихо плакала.
— Что с вами? — спросил Игорь.
Лина, всхлипнув, ответила:
— Дедушку жалко.
Освобождая проезжую часть, Игорь приткнул «Волгу» к белому домику, чуть не въехав в горницу, посреди которой — это было видно в распахнутое оконце — на столе с вышитой скатертью стоял начищенный до блеска самовар.
Солнце светило ярко, изумрудная гладь бухточки дышала прохладой и свежестью. Все было бы хорошо, если бы не мысль, что Окоемов знает про эту бухточку. Выходит, они были здесь вместе? Однако, захваченный радостным ощущением близости к Лине, он сейчас не мог думать о чем-то грустном.
Обсыхая после купанья, Игорь лежал лицом вниз на теплом песке, широко раскинув руки, и поглядывал на Лину. Его собственное тело по сравнению с телом девушки казалось некрасивым — кожа была темной, словно дубленой, под ней бугрились мышцы. И его сандалии, которые неподалеку валялись на песке, тоже были большие, грубые. А Линина босоножка казалась легкой, изящной, невесомой. На ее внутренней стороне сквозь налипшие песчинки проступала золоченая марка фирмы…
Однако нельзя было молчать дальше, и он спросил:
— Лина, вам нравится работа в музее?
Она приподнялась, повернулась на бок, лицом к Игорю, и заговорила:
— Как-то я полезла в мамин сундук, хотела из старой скатерти платье сделать. И увидела пачку писем… Это папка писал с фронта. Я стала читать… и просидела за полночь. Вообще-то он писать не очень умеет. У него руки хорошие. Смастерить что хочешь может. А вот писака никакой. И все равно так интересно было! И страшно!
Когда мне в отделе кадров предложили пойти работать в музей, я вспомнила об отцовских письмах и согласилась. Понимаете, Игорь, такие письма-треугольники есть у всех. В каждой семье. А если собрать их, то будет летопись нашей жизни. На днях я написала обращение в многотиражку… просила приносить и сдавать в музей все, что сохранилось с прошлых лет, вырезки из газет, дневники, письма… Уже многие приносят. Письма из прошлого…
— Мы с бабушкой тоже получили одно такое письмо. Про деда. Про то, как он погиб. При каких обстоятельствах. Только из этого письма ничего нельзя было понять. Путаное. Как будто писал ребенок. Или сумасшедший.
У Лины загорелись глаза. Она села на песке, поправляя разлетавшиеся волосы.
— Почему вы мне об этом письме ничего не говорили? Где оно? У вас?
— Его у меня нет, — упавшим голосом ответил Игорь. — Письмо украли.
— Украли? Кто? Зачем?!
Пришлось Игорю рассказать Лине о смерти бабушки, о беспорядке, который он застал в комнате, когда примчался по тревожному звонку из ЖЭКа, о пропаже письма, о поездке в деревню, неподалеку от которой, как утверждал безымянный автор, погиб при необычных обстоятельствах его дед. Лина сказала:
— Как замечательно, Игорь, что у вас в жизни есть такая большая цель — отыскать своего деда, героя войны…
— Да он не герой… Простой солдат.
— Молчите, молчите, не перебивайте меня… Они все были герои. И вы правильно делаете, что посвятили себя этим розыскам… Вот у меня был знакомый помреж Сапожков. Это такой тип! Все для себя, все для себя! Он даже поговорку придумал: «Уж если таскать каштаны из огня, то домой». Представляете?
— У нас в таксопарке есть такой тип… Мы зовем его Раковая душа, потому что он раков с пивом сильно уважает. Он говорит: «Рожденный брать не брать не может».
— Вот видите! Сколько их развелось. Я знаю, что вы не такой.
Она сидела перед ним светловолосая, загорелая, словно русалка, выбравшаяся из моря на сушу в обеденный перерыв, чтобы облегчить душу откровенным разговором…
Заводской гараж громко именовался автотранспортным цехом, но выглядел бедновато: двенадцать грузовых, шесть легковых — «Волги» и «Москвичи», два теплых бокса, одна смотровая яма, асфальтовый круг с дощатым навесом, где в основном и протекала вся жизнь коллектива.
Игорь подружился с Димой, высоким красивым парнем, которого, однако, отличала какая-то скованность, он мало говорил, медленно двигался, никогда не проявлял инициативы.
— Странный ты какой-то, Дима, — сказал ему вскоре после знакомства Игорь. — Ты же, кажется, недавно в армии отслужил. Боевым парнем должен быть.
Дима улыбнулся:
— А я комполка возил. Он от меня боевитости не требовал… Лишь бы машина в порядке была.
На этот счет комполка мог быть спокоен. Дима был просто неспособен что-либо делать плохо. На работу приходил первым, уходил последним. Игорь узнавал его по длинным ногам в ярко-синих кедах, торчащим из-под парткомовской «Волги», — он вечно что-то чинил, заменял, чистил.