— Тише ты, — остановил его Примаков. — Вот язык… Ты еще громче крикни, чтобы весь город услышал.
— Да ведь здесь нет никого. Дарью Степановну я на улице с сумкой встретил. Как там Тося? Всё болеет?
— А тебе-то что за дело?
Примаков явно был сегодня не в духе. Подхватил желтым ногтем резиновое кольцо, ловко положил на крышку, крышку на банку, сделал точное круговое движение, и — готово. Потянулся за следующей банкой.
— Помните, вы обещали узнать, что стало с пареньком, который вызвался солдат до шоссе провести? Вы еще говорили, что на мине подорвался.
Дмитрий Матвеевич резко отодвинул банку в сторону, сказал:
— Вот что, парень… Шел бы ты отсюда. Что-то высматриваешь, вынюхиваешь. А потом в милицию бежишь, на своих друзей доносы строчишь. Вот тебе бог, а вот и порог! Скатертью дорожка!
Игорь стоял как громом пораженный.
— Дмитрий Матвеевич! Да вы это о чем? Какие доносы? Можете толково сказать?
Примаков смутился. Ему уже было неловко от своей горячности. Человек в гости пришел, а он напустился, чуть взашей не вытолкал.
— Не знаю я ваших делов. Сами с Линкой выясняйте. У меня своих забот полон рот.
— Лина дома? Я пройду?
— Иди… Только боюсь, там тебя еще похуже встретят.
Лина лежала на диване. Руки, ноги будто плети, лицо бледное, на лбу мокрая тряпка. Щеки мокрые — то ли с тряпки натекло, то ли слезы. На шум шагов не прореагировала, уснула, что ли?
— Лина, что с вами?
Она сдвинула тряпку с глаз, приоткрыла опухшие веки. Увидела Игоря, сморщилась и отвернулась к стене.
— Что случилось?
Линина спина затряслась, и он понял, что она плачет. Плакала Лина бесшумно.
Он дотронулся рукой до теплого плеча. Девушка дернулась, как от укуса гадюки, перекатилась к стене и снова зарыдала, теперь уже во весь голос, со стонами и причитаниями.
— Господи! Что же это делается? Почему я такая разнесчастная. За что? За что?
Игорь дал себе слово, что не уйдет из этой комнаты прежде, чем не объяснится с Линой, не узнает причин ее горя.
Он вошел на кухню, нашел стакан, налил холодной воды, вернулся в комнату.
— Выпейте.
Как ни странно, Лина послушалась, повернула к нему заплаканное, распухшее лицо и стала пить. Зубы ее стучали о стенку стакана, вода расплескивалась, падала ей на грудь, в широко распахнутый ворот халатика. Она этого не замечала.
Игорь уселся на край дивана.
— Что случилось? Я хочу знать.
Она разлепила красные от слез веки, долго и молча глядела ему в лицо. Из ее груди вырвался — не то вздох, не то рыдание.
— Они взяли у меня подписку о невыезде.
Ее глаза снова налились слезами.
— Кто? Почему?
— Милиция. Они подозревают, что я украла у жены директора золотое кольцо.
— Кольцо с аметистом?
— А вы знаете?
— Роман Петрович сказал.
Игорь задумался.
— Лина… Вы видели это кольцо, когда были у Медеи?
— Конечно, я сразу узнала его…
— Узнали? Значит, оно попадалось вам на глаза раньше?
Лина покраснела и отвернулась.
— Вы — как следователь… Ловите меня на слове. Да, видела.
— При каких обстоятельствах?
— Роман Петрович хотел подарить кольцо мне, но я отказалась.
— Отказались? — У Игоря все замерло внутри.
— Да. У меня уже есть. — Она взглянула на него. — Серебряное.
Обруч, сжимавший сердце, разжался. Стало легче дышать.
— Когда вы уходили из директорского особняка, кольцо было на пальце у Медеи?
— Нет. Она сняла его и положила на подоконник. Ей захотелось похвастаться передо мной другим кольцом — японским, с речным жемчугом.
— Окно было открыто?
— Да…
— Вы оставались в комнате одна?
— Да… на пару минут. Медея выходила из спальни.
— А когда уходили вы, кольцо все еще лежало на подоконнике?
— Что же это в самом деле! — горестно воскликнула Лина. — Уж не работаете ли вы в милиции?
— Нет… Просто я выясняю, почему им пришло в голову заподозрить вас в краже. Простите. В том, что вы взяли кольцо.
— Они говорят, что вы — свидетель!
— Я? Свидетель? Это какой-то бред. Хотя постойте, постойте… Недавно ко мне в гараж заходил один человек из милиции. Спросил: был ли я двадцать третьего сентября в шестнадцать часов у дома Беловежского? Я сказал, что был. Директору надо было отвезти домой продуктовый заказ, а у меня полетели свечи. Попросил одного нашего водителя выручить. Он сказал, что удружит, и мигом смотался. А у меня как раз мотор и заработал. Я подумал: не напутает ли он чего, мужик темный. И поехал вслед. Подъезжаю к директорскому дому, гляжу: вы, Лина, выходите. Сердитая-сердитая. Я подумал, что вам сейчас не до меня, и окликать не стал… А когда милиционер потом спросил меня: не видел ли в тот день кого выходящего из дома, я и скажи, что видел вас. Вот и все. А что — не надо было говорить?