— Зачем ты это говоришь?! — жестокие слова отзываются застарелой болью в уставшем от терзаний разуме, и севший голос срывается на крик уже в тысячный раз за этот страшный день.
— Затем, чтобы ты знал, к чему готовиться в самом худшем случае, — твёрдо заявляет отец, до боли стиснув его дрожащее плечо. — Но прямо сейчас думать об этом рано. Твоя жена и твоя дочь живы. И ты должен быть сильным, потому что нужен им обеим. Отчаяться ты ещё успеешь, а сейчас собери волю в кулак и прекрати истерику.
Но собирать в кулак нечего — вся сила воли давно погребена под многотонным прессом панического первобытного ужаса. Мысли скачут и хаотично путаются, неизбежно возвращаясь к воспоминаниям из детства — глубокая чёрная яма в мокрой от дождя земле, бархатный чёрный гроб, совершенно белые руки матери, скрещённые на груди.
Но вместо её лица, оставшегося удивительно мягким даже после смерти, Ксавье невольно видит совсем другое лицо — смоляные брови, пушистые угольные ресницы, плотно сомкнутые вишнёвые губы. И гроб вот-вот опустится в могилу, а двухметровая толща земли навсегда разделит их с той, кому он обещал хранить верность в горе и в радости.
— В конце концов, не забывай, на ком ты женат, — твёрдый голос Винсента вырывает Ксавье из пучины жутких фантазий. — Ты всерьёз думаешь, что твоя нахальная девчонка так легко сдастся в лапы смерти? Она слишком упряма, чтобы перестать бороться. И как бы мне не хотелось этого говорить… Ты должен следовать её примеру.
И на этот раз, сам того не ведая, отец попадает в точку. Торп-старший прав. Чертовски прав.
Уэнсдэй бы точно не позволила себе так позорно расклеиться. Она умела сохранять самообладание даже в самых катастрофических ситуациях. И она всегда боролась до победного — впрочем, иных финалов в её жизни и не существовало.
— Ты звонил её семье, кстати? — Винсент слегка наклоняет голову, пытаясь заглянуть в искаженное болью лицо сына. — Если нет, давай позвоню я.
О Господи. Он совсем забыл об этом, с головой погрузившись в водоворот собственного отчаяния. Титаническим усилием воли Ксавье отнимает руки от лица и машинально утирает дорожки слёз — но толком ничего не выходит, они накатываются снова.
Черт, он ведь и правда слабак.
Если бы Уэнсдэй увидела его в таком состоянии, её красивое бесстрастное лицо непременно скривилось бы в гримасе отвращения.
Но что, если он больше никогда не увидит этого её выражения? И вообще никакого.
Господи. Пожалуйста, нет.
— Дай мне телефон, — и не дожидаясь ответа, отец сам запускает руку в карман его пальто, выуживая оттуда айфон в чёрном чехле. — Какой у тебя пароль?
Тряхнув головой в бесполезной попытке избавиться от жутких мыслей, Ксавье забирает у Торпа-старшего телефон и начинает набирать код разблокировки дрожащими пальцами.
Но в следующую секунду дурацкое устройство летит на пол и с треском ударяется о кафель — потому что дверь реанимации вновь распахивается, и в коридор выходит врач.
Комментарий к Часть 15
Всех моих прекрасных дам с праздником 🖤
P.S. Прошу прощения, что ещё не ответила на отзывы к прошлой главе, непременно займусь этим в течение дня.
Всех обнимаю 🖤
========== Часть 16 ==========
Комментарий к Часть 16
Саундтреки:
Oscar & The Wolf — Back to Black
TroyBoi — Laalach
Приятного чтения!
Age: 37
В этом году осень в Нью-Йорке наступает рано.
Под ногами тихо шуршат опавшие листья самых разнообразных оттенков — чаще желтые и красные, иногда полусгнившие коричневые, а в зеркальной глади луж отражаются кривоватые силуэты уже совершенно голых деревьев.
Но ему по душе медленное увядание природы.
Словно осень — это маленькая смерть, знаменующая вовсе не конец, а скорое начало. Бесконечный цикл времен года, бесконечный замкнутый круг. Он находит это философски-поэтичным. И, разумеется, невероятно вдохновляющим.
В воздухе висит густой аромат мокрого асфальта и тяжёлой земли. А ещё немного — выхлопных газов от потока бесконечных автомобилей, и совсем чуть-чуть — сладкий аромат карамельного сиропа из крафтового стаканчика, который Ксавье держит в левой руке. Не слишком удобно, но что поделать.
Вторая рука занята крохотной детской ладошкой, крепко обхватывающей его мизинец.
Его дочь — маленькая девочка с иссиня-чёрными косичками, ученически-ровным пробором и суровым взглядом чернильных глаз — серьёзна не по годам и крайне упряма, а потому никогда не позволяет себе держаться за руку полностью.
— Отец, — Мадлен почти всегда использует именно такое обращение, но Ксавье никогда не возражает против этого слегка резковатого слова. В нём чувствуется авторитет. — Почему одни листья жёлтые, а другие — красные?
— Не знаю, Мэдди. Может быть, от вида деревьев зависит? — он пожимает плечами и улыбается самыми уголками губ.
Торп практически уверен, что дочка сама прекрасно знает верный ответ и нарочно проверяет его осведомлённость в ботанике.
Она вообще очень любит его проверять.
И почти всегда — не в его пользу, ведь Ксавье ровным счётом ничего не смыслит в биологии, физике, анатомии… И в куче других наук, которые безумно интересны его мрачной пятилетней принцессе.
— Не совсем так, — она останавливается на минуту, между бровок залегает крохотная морщинка, свидетельствующая о напряжённом мыслительном процессе. — Я читала, что это зависит от количества того или иного пигмента. Где-то больше каротиноида, а где-то — антоцианина. И ещё… Не называй меня Мэдди. Меня зовут Мадлен Аддамс-Торп.
Ксавье едва сдерживается, чтобы не рассмеяться вслух. Тоненький детский голосок звучит настолько сурово, что ему хочется подхватить девочку на руки и тормошить до тех пор, пока с надменно поджатых губ не начнёт срываться заливистый смех.
— Почему ты так улыбаешься? — Мадлен пристально взирает на него снизу вверх. Пушистые угольно-чёрные ресницы слегка трепещут, и она пару раз моргает, выдавая свою растерянность.
— Потому что я люблю тебя, — просто отвечает Ксавье, с нежностью вглядываясь в серьёзное детское личико.
— Я тоже люблю тебя, — отзывается она таким важным тоном, словно зачитывает отрывок из очередной научной книги. — Но постоянно улыбаться из-за этого странно.
— Значит, я странный? — он шутливо копирует строгую интонацию дочери и, осторожно высвободив свою руку из цепкого захвата маленьких пальчиков, взъерошивает её челку.
— Сам признался, — Мадлен едва заметно хмурится и сдувает со лба растрепавшиеся пряди. А потом вдруг на минуту затихает, явно что-то обдумывая, и снимает с плеч маленький рюкзачок из чёрной кожи. Сосредоточенно роется в нём несколько секунд и извлекает наружу аккуратно сложенный лист. — Я кое-что нарисовала… для мамы.
Ксавье забирает из рук девочки рисунок и разворачивает его — на белом листе изображён ворон в пикирующем полёте. Детали прорисованы с удивительной точностью. Блестящие глаза-бусинки, иссиня-чёрные перья, слегка приоткрытый острый клюв, опасно изогнутые когти, которые вот-вот сомкнутся в смертоносном захвате вокруг добычи.
И хотя психолог в детском саду неоднократно говорила ему, что изображать подобные мрачные сюжеты совершенно ненормально для пятилетнего ребёнка, Торп не может сдержать восхищённого вздоха.