Мышцы внутри трепетно сжимаются вокруг пустоты, отчаянно требуя большего и истекая горячей липкой влагой, вмиг сделавшей нижнее бельё насквозь мокрым. С приоткрытых багряных губ против воли срывается первый тихий стон.
— Ложись на спину и раздвинь ноги, — несмотря на сбитое дыхание, в его интонациях звенит металл.
Сходя с ума от желания, Уэнсдэй послушно откидывается на лопатки и широко разводит бёдра, демонстрируя его пристальному взгляду тонкую полоску чёрного кружева, которую уже впору выжимать. Сердце бешено колотится в клетке рёбер, разгоняя эстроген и адреналин по артериям.
Ей безумно хочется, чтобы Ксавье был здесь. Хочется ощущать приятную тяжесть его сильного тела, хочется чувствовать собственнические прикосновения его рук, хочется впиваться жадными поцелуями в его губы, хочется кусать, царапать и терять рассудок от быстрых глубоких движений его твёрдого члена внутри неё.
— Прикоснись к клитору, — очередной приказ доносится словно сквозь плотный слой ваты.
Подрагивающие бледные пальцы скользят вниз по быстро вздымающейся груди, выступающим рёбрам, впалому животу — и в конце концов ложатся поверх чёрного кружева. А когда Уэнсдэй касается набухшего клитора сквозь тонкую ткань белья, всё тело прошибает тысячевольтным разрядом тока. Первое же круговое движение срывает с багряных губ громкий протяжный стон. Будучи не в силах ждать больше ни минуты, она принимается ласкать себя в лихорадочно быстром темпе.
Импульсы удовольствия пронзают каждое нервное окончание, чувствительность обострена до предела, кровь шумит в ушах.
Становится чертовски жарко, несмотря на включенный на полную мощность кондиционер.
И умопомрачительно, крышесносно, одуряюще хорошо.
— Сними бельё, — хрипло бормочет Ксавье, и звук его бархатного голоса распаляет её всё больше и больше. — И войди в себя пальцем.
Титаническим усилием воли Аддамс прекращает развратные ласки и принимает сидячее положение, чтобы поспешно избавиться от последнего элемента одежды. Насквозь вымокшее чёрное кружево летит на пол.
Она снова откидывается на спину, уперевшись локтями в гладкий атлас покрывала и бесстыдно раздвинув ноги. Снова подносит руку к губам и скользит языком по кончикам пальцев.
Торп ни на секунду не отрывает от неё тяжёлого пристального взгляда, ускоряя темп движений своей руки. Не разрывая возбуждающего зрительного контакта, Уэнсдэй опускает ладонь между широко расставленных бёдер и погружает средний палец в горячую влажность — совсем немного, на одну фалангу.
Но этого оказывается достаточно, чтобы по всему телу прокатилась жаркая волна удовольствия.
— Быстрее. Глубже, — его голос окончательно сел, а дыхание совсем сбилось.
Свободной ладонью Торп вцепляется в край столешницы и на мгновение прикрывает глаза, запрокинув голову назад. Даже с такого расстояния она видит, как белеют костяшки длинных пальцев, а на руке выступают вены.
И невольно замирает в восхищении — несмотря на откровенную пошлость процесса, эта картина завораживает своей эстетичностью.
— Давай же, Уэнс… — Ксавье снова распахивает потемневшие от желания глаза, пристально взирая на то, как её тонкая рука возобновляет плавные движения между ног. И хотя прикосновения мягких и нежных пальцев не идут ни в какое сравнение с тем, что обычно делает он, пикантность ситуации чертовски заводит. — Кончи для меня.
— Что бы ты сделал со мной, если бы сейчас оказался здесь? — требовательно спрашивает Аддамс, отчаянно нуждаясь в том, чтобы слышать его низкий голос с лёгкой хрипотцой.
В такие моменты этот бархатный баритон действует на неё словно самый опасный наркотик, давно вызвавший пожизненную зависимость. Словно самый мощный допинг, запрещённый во всём мире. Самый сильный афродизиак, распаляющий желание до критической отметки.
— Я бы развернул тебя спиной к себе. Заставил бы встать на колени, чтобы наслаждаться видом на твою соблазнительную задницу… — с наслаждением рассказывает Торп, смакуя каждое слово. Пошлая откровенность окончательно сносит ей крышу, срывает чеку невидимой гранаты — Уэнсдэй погружает пальцы глубже, ощущая, как тугие мышцы внутри начинают трепетно пульсировать. Липкая влага стекает на покрывало. — Намотал бы на кулак твои роскошные волосы, чтобы ты не могла отстраниться. И трахал бы тебя жёстко, грубо и быстро. Слушал бы, как сладко ты стонешь…
Oh merda. Бурное воображение, разыгравшееся под действием гормонов, рисует самые развратные картины, и Аддамс начинает казаться, что она и впрямь чувствует его собственнические прикосновения на изнывающем от желания теле.