— Мама, ты провела её, когда мы с Бенджамином делали совместный проект по географии, — Мадлен морщится с несвойственным ей смущением, заламывая пальцы один за одним и похрустывая бледными костяшками.
— Не вижу в этом ничего предосудительного, — резонно возражает Уэнсдэй, искренне не понимания причин подобного замешательства. — По данным всемирной организации здравоохранения, ежегодно около шестнадцати миллионов девушек становятся матерями в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет.
— Нам тогда было одиннадцать, — девчонка с досадой возводит глаза к потолку.
— А ещё два миллиона — раньше пятнадцати лет, — отзывается Аддамс с тотальной невозмутимостью. Тема секса никогда не была под запретом в их семье, но такой необходимый разговор всё равно выходит слегка неловким.
— Мама, я говорю о любви, а ты говоришь о сухих фактах! — Oh merda, а вот и проявления дурной наследственности Торпа. Громкие пафосные фразы, отдающие тошнотворным романтизмом. И кто бы мог подумать, что пубертатный период сделает её рациональную дочь такой эмоциональной? Не самое приятное открытие. — Если ты не можешь ответить на один прямой вопрос, я лучше спрошу у отца!
Мадлен кладёт руки на широкие подлокотники кожаного кресла, уже намереваясь подняться на ноги и покинуть кабинет матери — но Уэнсдэй кивком головы приказывает ей остаться сидеть.
Девчонка недовольно дёргает плечами, снова демонстрируя неуместную экспрессивность, но всё же подчиняется.
— Я отвечу на твой вопрос, — наконец сдаётся Аддамс, откидываясь на спинку крутящегося кресла и закидывая ногу на ногу.
Но подобрать подходящие слова трудно.
Oh merda, и что толку быть всемирно известной писательницей, чьи книги вот уже много лет издаются миллионными тиражами, когда ты не можешь надлежащим образом построить такой важный диалог с собственной дочерью?
Впрочем, дело вовсе не в отсутствии взаимопонимания. Просто Уэнсдэй и сама затрудняется сказать, когда именно отношения с отцом Мадлен перешли незримую точку невозврата под названием «любовь».
Помнится, к принятию неизбежного она шла очень долго — после вынужденных каникул они с Торпом почти восемь месяцев гуляли по окрестностям Невермора без малейшего намёка на любую близость. После неудачного опыта с вероломным Галпином она твёрдо зареклась не заводить отношений. И упрямо сохраняла дистанцию, не позволяя Ксавье вторгаться в личные границы.
Ни объятий, ни поцелуев — на протяжении долгих месяцев они даже не держались за руки. Просто разговаривали на разные отвлечённые темы, иногда вместе обедали, ещё реже смотрели абсолютно идиотские фильмы, выбранные Торпом. Он был джентльменом и уважал её желание не пересекать черту.
Даже слишком.
А потом наступил последний учебный день перед началом долгих летних каникул.
Занятия тогда закончились раньше времени, чтобы студенты успели собрать вещи — быстро покончив с приготовлениями к отъезду, Уэнсдэй бесцельно слонялась по территории академии, брезгливо щурясь от палящего июньского солнца. И совершенно незаметно ноги сами привели её в мастерскую. Вопреки обыкновению, Ксавье не рисовал — а просто-напросто сидел в бескаркасном кресле-мешке и раз за разом самозабвенно прикладывался к стеклянной бутылке стаута. Палящее солнце нагрело хлипкий сарай до удушающей духоты, и находиться здесь было довольно дискомфортно. Но…
— Не самый изысканный способ саморазрушения, — иронично прокомментировала Аддамс, остановившись на пороге мастерской и скрестив руки на груди. — Или сегодня праздник, о котором никто больше не знает?
— Ага. Праздник, — Торп недовольно скривился, отпивая особенно большой глоток тёмной хмельной жидкости. — Не могу нарадоваться возвращению в отцовский дом. Вот и решил устроить вечеринку.
— Насколько я знаю, вечеринка предполагает куда большее количество людей, — хмыкнула она и прошла вглубь невзрачного сарая, насквозь пропахшего химическим ароматом красок и растворителя.
— Это такая… очень частная вечеринка. Приглашён только я один, — Ксавье криво усмехнулся, пьяно сверкнув глазами цвета болотной трясины, а потом потянулся к своему рюкзаку, небрежно брошенному на пол, достал оттуда новую непочатую бутылку и протянул Уэнсдэй. — Будешь?
— Если бы я хотела отравить чем-то свой организм, то выпила бы матушкин яд, — она возвела глаза к потолку, но предложенное пиво всё же забрала. Исключительно для того, чтобы начинающий алкоголик не упился до состояния тотального анабиоза.
На некоторое время в мастерской повисло молчание — но не тягостное, когда людям попросту нечего сказать друг другу, а совершенно спокойное, невольно заставляющее расслабиться.