И будет зависеть ещё много лет, если ты продолжишь сомневаться. Ты снова проявляешь слабость.
Вопреки увещеваниям рационального мышления, Аддамс откладывает таблетку на стол.
Напряженно барабанит пальцами по белой гладкой поверхности.
Машинально потирает переносицу.
Черт побери, почему это так сложно?
Словно она держит на прицеле безоружного, ни в чем не повинного человека. И собирается спустить курок.
Действительно ли она настолько сильно ненавидит это крошечное скопление клеток, чтобы хладнокровно лишить его права на жизнь?
Повинуясь странному инстинкту, Аддамс кладет ладонь на низ пока ещё плоского живота.
Непрошеные мысли атакуют разум.
Интересно, кто бы это был?
Мальчик или девочка?
На кого он был бы похож?
Конечно, по всем законам генетики на неё — ведь чёрные волосы и чёрные глаза почти всегда являются доминантным признаком. Но есть небольшая вероятность, что он мог бы унаследовать мягкий бархатно-зелёный цвет глаз, как у Ксавье. Уэнсдэй никогда не признается вслух, но уже на протяжении многих лет у неё есть ещё один любимый цвет.
Oh merda.
Ещё несколько минут назад принятое решение казалось единственно правильным. Ведь совершенно очевидно, что она не создана для материнства. Она способна отбирать жизнь, но никак не дарить.
Я никогда не влюблюсь.
Не заведу семью.
Не стану домохозяйкой.
Когда-то и эти принципы казались абсолютно правильными и несокрушимыми. Но первые два пошли прахом, когда она позволила Ксавье поцеловать себя, а потом и надеть на безымянный палец левой руки обручальное кольцо. А если она сохранит беременность, рухнет и третий — пусть не навсегда, но на длительное время она окажется неотрывно прикована к детской колыбели.
Это существо испортит тебе жизнь. Оно уже начало влиять на тебя, и дальше станет только хуже. Разве этого ты хотела?
Нет.
Абсолютно точно нет.
Опасаясь передумать, Уэнсдэй цепляется за эту мысль, как за последнюю спасительную соломинку.
И решительно отправляет таблетку в рот, быстро проглатывая без единой капли воды. Руки предательски дрожат, но жестокий голос разума в голове наконец успокаивается.
Ты все сделала правильно. Теперь все будет, как прежде.
Просидев на неудобном стуле примерно двадцать минут и не ощутив даже намека на боль или температуру, Аддамс твердо решает, что с неё хватит. Она и так потратила впустую недопустимо много времени. Пора заняться более важными вещами — ведь маньяк, убивающий молодых женщин с чудовищной регулярностью, до сих пор не найден. Нужно только незаметно уйти отсюда и доехать до дома, чтобы забрать машину.
Первый пункт намеченного плана исполнить проще простого. Аддамс осторожно приоткрывает дверь кабинета и, не обнаружив в коридоре ни единой живой души, быстрым шагом покидает клинику, на ходу вызывая такси до верхнего Ист-Сайда.
Но вот дальше всё идет не так гладко, как ей хотелось бы — устроившись на заднем сиденье канареечно-желтого Форда, она открывает на телефоне отчет, присланный патологоанатомом накануне… И вдруг чувствует, как низ живота пронзает режущим спазмом.
Поморщившись от неприятного ощущения, Уэнсдэй пытается принять более удобное положение — закидывает ногу на ногу, делает несколько глубоких вдохов и выдохов — но всё тщетно.
У неё всегда был крайне высокий болевой порог. Но, похоже, проклятый гормональный шторм усилил чувствительность, и теперь ей кажется, будто где-то внутри, под слоями кожи и мышц ворочается раскаленный добела кусок железа.
Это больно, действительно больно.
Почти как в далекие шестнадцать, когда восставший из мертвых пилигрим ударил её ножом в солнечное сплетение.
Уэнсдэй откладывает телефон, будучи не в силах сосредоточиться на однообразных мелких строчках. Такси ползёт в веренице других машин с чудовищно медленной скоростью. Она прикусывает губу с внутренней стороны, ощущая во рту солоноватый привкус крови, и прикрывает глаза.
Проходит невообразимо много времени, прежде чем Форд останавливается на подъездной дорожке двухэтажного дома из камня и стекла. Сунув водителю несколько смятых купюр, Уэнсдэй не без труда выползает из машины и на негнущихся ногах устремляется к дверям. При каждом шаге низ живота обжигает каленым железом — словно существо внутри отчаянно противится грядущей гибели.
Нет, не существо.
Её будущий… ребенок.
Вот только будущего у него уже нет.