Разумеется, не потому, что ей важны его чувства — что за несусветная глупость.
Просто Уэнсдэй категорически претит выслушивать очередную бурную тираду, только и всего.
— Потому что в противном случае они все выходные будут приставать с неуместными вопросами. Например, когда мы планируем пожениться и обзавестись потомством, — она намеренно кривит губы в презрительном отвращении. — И всё в подобном духе.
— Ну и что в этом плохого? — похоже, чертов Торп действительно не понимает катастрофичности ситуации. Или понимает и радуется этому, что в стократ хуже.
— Скажи честно, ты совсем идиот?
Он обиженно фыркает и скрещивает руки на груди.
Кажется, попытка не задеть тонкую душевную организацию увенчалась провалом.
Что поделать, сдержанность никогда не являлась её сильной стороной.
— Ты правда не захочешь это выслушивать… — Уэнсдэй тяжело вздыхает, почти чувствуя себя виноватой. — Ты даже не представляешь, какими назойливыми они могут быть.
— И как долго ты планируешь это скрывать? — требовательно спрашивает Ксавье, уставившись на неё с выражением крайней досады.
— Желательно всю жизнь.
— О, просто замечательно… Превосходно прямо, — он неверяще мотает головой и пару раз машинально потирает переносицу. — А когда у нас появятся дети, мы будем их прятать, да? Чтобы твои родители не засыпали нас неудобными вопросами.
— У нас никогда не будет детей. По крайней мере, у меня точно, — твердо отрезает Аддамс, крайне раздраженная необходимостью объяснять настолько элементарные вещи.
— Уэнсдэй, речь совершенно не об этом! — его скулы вспыхивают багряным румянцем, не предвещающим ничего хорошего.
Больше всего на свете Уэнсдэй хочется покинуть мастерскую сию же секунду.
Но приходится остановить себя — нельзя допустить, чтобы ситуация вышла из-под контроля.
Она не слишком хорошо разбирается в людях, но даже скудных познаний в психологии хватает, чтобы понять — если завершить разговор прямо сейчас, Ксавье вполне может выкинуть какой-нибудь неприятный фокус. Например, помчится прямиком к её отцу, дабы самостоятельно посвятить того в тонкости их взаимоотношений.
Совершив над собой поистине титаническое усилие, Аддамс подходит к нему и ободряюще сжимает плечо — максимум нежности, на которую она только способна.
— Мы расскажем им. Когда-нибудь потом, — не слишком уверенно произносит она.
— Когда? — не унимается Ксавье.
— Потом, — уклончиво повторяет Уэнсдэй, борясь с желанием закатить глаза. — Когда я буду готова. Обещаю.
Последнее слово она буквально выдавливает через силу.
К огромному облегчению, уловка работает.
Напряженные черты его лица немного расслабляются, недовольно сжатых губ касается тень легкой улыбки. Ксавье проводит по её бледной щеке ласковым жестом, полным невыносимой нежности.
— Я совсем не хочу на тебя давить… — очень серьёзным тоном произносит он. — Но мне это важно. Раз уж у меня не вышло установить нормальные отношения с собственным отцом, я очень хотел бы подружиться с твоей семьей.
— Это вовсе не одно и то же, — резонно возражает Аддамс, но не торопится отстраняться. Его близость упорно творит с её самообладанием нечто невообразимое, и даже такого невесомого прикосновения оказывается достаточно, чтобы заставить её ощутить легкий тянущий спазм внизу живота. — Мне надо идти.
Она поспешно отступает на шаг назад, пока неконтролируемое желание вновь не захватило власть над холодным рациональным мышлением. Ксавье слегка самодовольно усмехается — очевидно, он понимает гораздо больше, чем ей бы хотелось. Черт бы побрал его извечную проницательность.
Коротко кивнув в знак прощания, Уэнсдэй бесшумно выскальзывает из мастерской в сгущающиеся осенние сумерки.
Следующим утром приходится встать ужасающе рано — во время сеанса связи через хрустальный шар родители сообщили, что прибудут к восьми часам. Вынужденная пытка, вовсе не являющаяся приятной.
Когда идеально отполированный чёрный катафалк останавливается у витиеватых ворот академии, Аддамс делает несколько глубоких вдохов и выдохов, словно перед решающим шагом в бездонную пропасть.
Вернее сказать, в пучину Ада.
— Мой маленький скорпиончик! — слащаво восклицает Гомес, выбравшись с заднего сиденья машины, и устремляется к ней с раскрытыми руками.
— Здравствуй, отец, — с равнодушным официозом отзывается Уэнсдэй, ловко уворачиваясь от объятий. — Мама. Пагсли.