И постепенно это стало самой настоящей идеей фикс почти наравне с поимкой маньяка-потрошителя.
Скрывать подобное от излишне проницательного Торпа было непросто. Особенно учитывая, что она неоднократно врывалась к нему в галерею посреди бела дня, чего прежде никогда не делала.
— Ты ведёшь себя… странно, — в который раз повторял он, пока её настойчивые пальцы уверенно расстегивали ремень на его джинсах. — Как будто у нас какой-то медовый месяц.
Но медового месяца у них не было даже после свадьбы. Кажется, тогда Ксавье даже купил билеты на Сицилию, но поездку пришлось отложить — вторая книга о Вайпер побила рекорды по продажам, всего за пару недель взлетев на первые строчки в списках бестселлеров, и издательство тут же предложило выгодный контракт. Вдобавок подвернулось новое интригующее дело.
А потом и сам Ксавье загорелся идеей открыть собственную галерею совершенно нового формата — и жизнь закрутилась сумасшедшим водоворотом, не оставляющим времени на отдых.
— Прекрати жаловаться, — в который раз отвечала Уэнсдэй, с лихорадочной поспешностью избавляясь от одежды и аккуратно набрасывая строгий пиджак на спинку стула.
Уже привычный ритуал, чтобы ни в коем случае ничего не помять — ведь впереди её ждала многочасовая работа в агентстве.
— Я не жалуюсь, просто… Черт, — последние возражения тонули в низком стоне, когда её губы смыкались вокруг напряженного члена.
Так-то лучше. Лишь теперь Аддамс в полной мере оценила его патологическую неспособность выстоять перед её сокрушительным напором — в противном случае Ксавье непременно начал бы задавать неудобные вопросы. Благо, он принимал её странное поведение за проявление невероятной всепоглощающей любви, от которой ему самому ещё в шестнадцать полностью отшибло мозги. Пусть лучше думает так. Не объяснять же ему в самом деле, что именно сегодня тот самый единственный день в месяце, когда задуманное может осуществиться.
Как только всё заканчивалось, она быстро одевалась, наспех переплетала косы и мчалась по своим делам, категорически не терпящим отлагательств. И так на протяжении полутора лет. Вот только ничего не получалось — однажды у неё и впрямь случилась задержка на целых восемь дней, но это оказался всего лишь проклятый гормональный сбой.
Аддамс никогда не отличалась запасом терпения — и никогда не предполагала, что столь простая задача может оказаться настолько невыполнимой — и потому с каждым разом возобновляла попытки с удвоенным усердием.
Поразительная ирония жизни.
С таким рвением начать стремиться к тому, чего избегала всю сознательную жизнь.
И наконец поистине титанические усилия принесли закономерные плоды.
Постояв возле машины ещё немного, Аддамс убирает тест в карман пальто и садится за руль. Мощный мотор утробно рычит, и Мазерати резко срывается с места, выбрасывая из-под шин россыпь мелкого щебня.
Оказавшись в агентстве, она усаживается за массивный стол из чёрного дерева и принимается сосредоточенно перебирать многочисленные бумажки. Но мысли то и дело возвращаются к бело-синей упаковке в кармане пальто. Усилием воли Уэнсдэй заставляет себя сосредоточиться на дурацкой бюрократии — незачем отвлекаться от работы раньше времени. Материалы дела, растянувшегося на долгие месяцы, едва помещаются в огромную коробку, и очень скоро от обилия мелко напечатанных буковок у неё начинает болеть голова. Пульсация в висках неуклонно нарастает, не позволяя сконцентрироваться.
Промучившись минут тридцать и не сделав и четверти намеченной работы, Аддамс устало откидывается на спинку кресла. Прислушивается к собственным ощущениям, невольно вспоминая кошмарный токсикоз при первой беременности.
Благо, в этот раз самочувствие куда терпимее — возможно, дело в психосоматике. А возможно, всё худшее только впереди.
Жаль, что её недюжинные познания в медицине никоим образом не затрагивают беременность и всё, что с этим связано. Пожалуй, нужно будет почитать соответствующую литературу, дабы восполнить пробелы. Конечно, достоверным источником информации могла бы послужить мать — но Уэнсдэй пока не намерена сообщать родителям о своём парадоксальном решении продолжить род Аддамсов. Мортиша явно будет вне себя от восторга, что своенравная дочь попрала последний из собственных принципов, когда-то казавшихся несокрушимыми.