Но Ксавье отказывается реагировать.
Только бормочет что-то неразборчивое сквозь сон и сильнее укутывается в одеяло.
Способность быстро просыпаться никогда не входила в список его талантов. Впрочем, как и в её — с той лишь разницей, что в случае необходимости Аддамс могла подняться с кровати и привести себя в порядок за считанные минуты. Но Торп этим полезным умением был полностью обделён.
Назойливый будильник умолкает на несколько минут, и она уже начинает вновь проваливаться в сон, но очень скоро раздражающе бодрая мелодия начинает играть по второму кругу. Громкие переливы в непроницаемой тишине спальни звучат поистине громоподобно — кажется, они способны поднять из могил добрую половину мертвецов. Но только не её благоверного.
— Живо вставай и выключи эту какофонию, — шипит Уэнсдэй сквозь зубы, принимаясь тормошить его с удвоенной силой. — Иначе я сделаю так, что ты никогда больше не проснёшься.
— Ещё пять минут… — едва различимо мямлит Ксавье, слабо пытаясь отпихнуть её руку.
— Нет. Немедленно, — она решительно не намерена сдаваться. Омерзительная трель вкручивается в мозг, словно кюретка для лоботомии, вызывая головную боль и крайнюю степень раздражения.
— Ну будь человеком… — почти умоляюще бормочет он, ни капли не стараясь избавиться от оков сонливости. Аддамс даже не уверена, действительно ли он воспринимает её слова, или же отвечает совершенно на автомате.
Проклятый будильник не умолкает ни на секунду, вызывая неуемное желание сиюминутно отправить мерзкое устройство в свободное падение из окна.
А ещё лучше — его хозяина в свободное падение с кровати.
Неплохая идея.
— Последний раз предупреждаю. Вставай сейчас же, — угрожающе чеканит Уэнсдэй.
Но вместо ответа Ксавье с головой забирается под одеяло и, быстро повернувшись на другой бок, вовсе прекращает реагировать на её действия. И тем самым добровольно подписывает себе приговор, который она намерена привести в исполнение без малейшего промедления.
Раздраженно закатив глаза, Аддамс упирается ладонями в его спину и одним резким толчком скидывает Торпа с кровати. Раздаётся грохот и звон бьющегося стекла — в полумраке сложно различить, но, очевидно, он инстинктивно попытался уцепиться за настольную лампу.
— Доброе утро, дорогой, — саркастически изрекает Уэнсдэй и решительно дёргает на себя уголок стянутого на пол одеяла.
Возле кровати слышится неясная возня, а мгновением позже тихо щелкает выключатель, и спальню заливает приглушенный свет множества точечных лампочек на потолке. Навязчивая трель будильника наконец затихает.
— Господи, нельзя ли будить меня поласковее? — сидя на полу, Ксавье обиженно потирает ушибленный локоть. — Ты рискуешь остаться вдовой. И заодно матерью-одиночкой.
— Я предупреждала, — отзывается она совершенно безразлично.
Но его наигранная обида длится совсем недолго — уже спустя несколько секунд на сонном лице Торпа расцветает сияющая улыбка. Совершенно блаженная, как у тихого сумасшедшего. Неловко приподнявшись на ноги, он упирается руками в постель и нависает над Уэнсдэй, быстро оставляя невыносимо нежный поцелуй на виске. И поспешно отстраняется, опасаясь возмездия — весьма благоразумное решение.
Но уходить он не торопится.
— Я так сильно люблю тебя… — благоговейно шепчет Ксавье, взирая на неё с абсолютно бестолковым выражением лица.
— Искренне сочувствую, — смерив его коротким прохладным взглядом, Аддамс скрещивает руки на груди.
— Я уже говорил, что ты ещё красивее, когда сердишься? — его безмятежное спокойствие настолько непробиваемо, что иногда Уэнсдэй начинает казаться, что Торп крепко сидит на антидепрессантах или на чём-то помощнее.
— Примерно триста тысяч раз. Я сбилась со счета уже на седьмой сотне, — она закатывает глаза и отворачивается, чтобы не видеть это ужасающее обожание в его взгляде.
Ксавье и прежде взирал на неё так, словно она — центр мироздания, не меньше.
Но за последние две недели окончательно повредился умом. Чем ещё объяснить это навязчивое стремление проводить рядом каждую свободную минуту? Он даже начал приезжать в агентство во время обеденного перерыва — и совершенно наплевать, что большая часть времени уходила не на ланч, а на дорогу сквозь вереницу бесконечных пробок.