— Ты раздражаешь, — сообщает Уэнсдэй и решительно направляется к выходу. — Поехали, мы опаздываем.
Вест-Виллидж располагается совсем рядом с верхним Ист-Сайдом — дорога занимает от силы пятнадцать минут.
Вернее, могла бы занять пятнадцать минут, если бы Ксавье в очередной раз не продемонстрировал невыносимое упрямство и не настоял, чтобы они поехали на его машине.
Непомерно огромный и неповоротливый Шевроле Тахо, не идущий ни в какое сравнение с её резвым Мазерати, уныло тащится по ярко освещённым улицам Манхэттена — разумеется, с соблюдением всех правил дорожного движения. Уэнсдэй раздражённо барабанит пальцами по кожаной обивке пассажирской двери и периодически отпускает язвительные комментарии по поводу манеры вождения Торпа.
И по поводу выбора автомобиля, характеризующего хозяина как элитарного сноба.
И по поводу скоростного режима — даже бабушка Юдора водит быстрее.
Но Ксавье непреклонен и категорически отказывается нажать на педаль газа хоть немного сильнее.
От очередного семейного скандала их спасает четырёхэтажный дом из красного кирпича, наконец показавшийся на горизонте Коммерс-стрит. Аддамс выдыхает с облегчением, да и Торп, кажется, тоже — редкий случай, когда они хоть в чём-то солидарны друг с другом.
Полтора года назад дела Петрополусов резко пошли в гору. Аяксу удалось провернуть особенно выгодную сделку, а шоу Энид начали транслировать на более популярном телеканале — и к моменту рождения третьего ребёнка им удалось приобрести ту самую квартиру из идиллических грёз Синклер.
И хотя Аддамс ни на йоту не разделяла бурных восторгов бывшей соседки, даже она не могла не признать, что дизайн пятикомнатной резиденции выглядел почти приемлемо.
Швейцар в идеально отглаженном бордовом костюме и белых атласных перчатках фальшиво улыбается во все тридцать два зуба и распахивает перед ними дверь. Ксавье суёт ему смятую десятку, отдавая дань пафосным традициям. Они проходят в вымощенный мрамором вестибюль с двумя лифтами и огромными зеркалами от пола до потолка — Вест-Виллидж насквозь пропитан тошнотворным духом роскоши.
Энид неоднократно хвасталась, что в их доме живёт как минимум две голливудские знаменитости и с десяток восходящих звёзд.
Очередная омерзительно шикарная обитель снобов, сорящих деньгами направо и налево.
Впрочем, вполне в духе Синклер, которая готова продать душу Дьяволу, лишь бы хоть немного прикоснуться к миру славы.
— Ты выглядишь усталой… — негромко замечает Ксавье, когда они входят в лифт, отделанный красным деревом. — Можем посидеть часик и поехать домой.
— Я в порядке, — твёрдо отрезает Уэнсдэй. Его беспрестанная забота изрядно действует на нервы. Невыносимо. Словно она не беременна, а смертельно больна и с минуты на минуту отойдёт в мир иной.
— Не дуйся, я же просто волнуюсь, — он нажимает на кнопку чётвертого этажа.
Аддамс бормочет под нос отборные ругательства на итальянском.
Когда двери лифта бесшумно закрываются, Торп внезапно решает зайти с другой стороны — оборачивается к ней и делает стремительный шаг вперед, вжимая Уэнсдэй в стену. Его пальцы стискивают её запястья, резко вскидывая руки на головой.
Это немного больно.
Это невероятно приятно.
И это запрещённый прием, всегда действующий безотказно.
Уэнсдэй слегка вздрагивает, чувствуя, как близость его тела мгновенно отзывается импульсом желания между бедер. Черт бы побрал гормональный шторм, вызывающий острое возбуждение от малейшего прикосновения.
Она машинально приподнимается на носочки и тянется к губам Ксавье. Насыщенно-зелёные глаза блестят, словно пламенеющие угли, древесный аромат парфюма окутывает дурманящим облаком. Oh merda.
Но всё заканчивается также стремительно, как и началось — чуть покачнувшись, лифт останавливается на последнем этаже.
Торп самодовольно усмехается и отстраняется, чем вызывает неуемное желание вогнать парочку иголок ему под ногти.
Уэнсдэй разочарованно выдыхает — требовательная пульсация внизу живота напрочь уничтожает все прочие мысли. Не совсем отдавая отчёт в собственных действиях, она хватает его за руку, пытаясь притянуть ближе к себе. Но Ксавье не двигается с места, противится её напору… Oh merda.
Наверное, она должна винить себя за подобное развратное безрассудство. Она окончательно свихнулась, если действительно хочет заняться сексом прямо здесь. Прямо сейчас.
Но отчаянная нужда и обжигающая влажность между бедер заставляют голос рационального мышления умолкнуть. Воображение, взбудораженное мощным выбросом гормонов, услужливо подсовывает самые откровенные фантазии — бесполезные, но чувственные.