Но в конце концов сдаётся во власть Морфея — откидывается на спинку детского кресла и окончательно закрывает глаза.
Аддамс тут же тянется к колёсику слева от бортового компьютера и убирает громкость музыки почти до минимума. А затем к кнопке климат-контроля — чтобы прибавить температуру в салоне. Эти маленькие проявления заботы настолько трогательны, что Ксавье не может сдержать блаженной улыбки.
Уэнсдэй, всегда кажущаяся такой холодной и равнодушной, неожиданно сумела стать по-настоящему прекрасной матерью — в меру строгой, но невероятно заботливой. Готовой защищать свою семью до последнего.
А ведь когда-то он так не считал — после рождения Мэдди Торп не разговаривал с женой практически два месяца. Не мог простить ей безответственности, едва не ставшей фатальной для них обеих.
Даже теперь, по прошествии пяти с половиной лет, он с содроганием вспоминал то страшное время, когда их жизни буквально висели на волоске. Многочасовая операция, огромная кровопотеря у Уэнсдэй и две остановки сердца у Мадлен.
А когда вышедший в коридор врач с облегчением сообщил, что опасность миновала, Винсент отвёл сына в сторону и рассказал, что именно стало причиной трагедии. Поначалу Ксавье не поверил.
Словно мозг на подсознательном уровне отказался воспринимать шокирующее осознание, что Уэнсдэй добровольно рискнула сразу двумя жизнями. И во имя чего? Какого-то поганого расследования и своих неуемных амбиций? Нет. Немыслимо.
Это было слишком. Даже для неё.
Но когда она пришла в себя на следующий день, Торп задал всего один вопрос — а Аддамс молча опустила взгляд, несколько раз растерянно моргнула… и быстро кивнула.
И у него внутри словно что-то оборвалось.
Наверное, если бы Мадлен не выжила, он бы тут же ушёл и подал на развод. Потому что не смог бы смотреть на Уэнсдэй и знать, что именно она повинна в смерти их ребёнка.
Но Мадлен выжила.
И объединила родителей связью куда более крепкой, нежели официальный брак и клятва в вечной верности перед Богом и людьми.
И Ксавье денно и нощно находился в больнице рядом с женой и дочерью на протяжении трёх месяцев, ушедших на реабилитацию.
Помогал Уэнсдэй вставать с кровати и долго ходить по коридорам, как предписали врачи — поначалу она упрямо отвергала его заботу, но её собственных сил едва хватало, чтобы принять вертикальное положение.
Помогал переодеваться и даже заплетать косы — но за всё это время не проронил ни слова. Не хотел. Да и не мог.
А потом однажды застал её в отделении интенсивной терапии. Уэнсдэй стояла над кувезом, где лежала их крохотная малышка, опутанная бесчисленным количеством проводов и систем жизнеобеспечения.
Водопад густых чёрных волос полностью скрывал лицо Аддамс, но худенькие острые плечи заметно дрожали. А когда она резко обернулась на звук его громких шагов, Ксавье увидел то, чего не видел никогда прежде — по бледным ввалившимся щекам беззвучно катились слёзы.
— Прости меня, — прошептала она практически неслышно, даже не пытаясь утереть мокрые дорожки слёз. А может быть, она и вовсе их не замечала.
— Не у меня проси прощения, — Торп стиснул руки в кулаки с такой силой, что ногти до боли впились в ладони, и кивнул головой в сторону кувеза. — А у неё. Это её ты едва не убила в угоду своему гребаному расследованию.
Он ожидал, что Уэнсдэй по обыкновению скроет истинные чувства под ледяной равнодушной маской, начнёт спорить и сыпать ядовитыми колкостями.
Но она промолчала. Только зажмурилась, как будто от резкой боли, и понуро опустила плечи — словно из неё вдруг вынули стальной стержень, помогающий держать неестественно-ровную осанку.
И Ксавье сдался.
В несколько стремительных шагов преодолел расстояние между ними и заключил Аддамс в объятия. Она вздрогнула всем телом и судорожно выдохнула — а потом внезапно вцепилась в него так крепко, что он не смог бы отстраниться при всём желании.
Но Ксавье и не хотел отстраняться.
Какой бы сильной не была ярость, любовь всегда оказывалась в стократ сильнее.
Когда они пересекают границу штата, пейзаж видоизменяется — в окрестностях Трентона уже выпал первый снег, укрыв поля и небольшие рощи тонким белым полотном, на котором местами виднеются островки чёрной влажной земли. Уэнсдэй немного опускает боковое стекло, с наслаждением вдыхая свежий морозный воздух. Она до сих пор искренне недолюбливает шумный и суетливый Нью-Йорк — и потому почти никогда не возражает против частых визитов в родовое поместье Аддамсов.