Благо, разногласия с родителями заметно сгладились за прошедшие годы.
Ксавье как-то рискнул предположить, что Уэнсдэй стала лучше понимать Мортишу, потому что сама стала матерью — но мгновенно был награждён самым уничижительным взглядом из всех возможных.
Когда Мазерати аккуратно притормаживает в конце извилистой подъездной дорожки, на пороге особняка мгновенно возникает высокая фигура Ларча. Не дожидаясь отдельной просьбы, угрюмый дворецкий приветствует их коротким кивком и начинает доставать из багажника дорожные сумки.
Мадлен трёт глаза маленькими кулачками и сонно потягивается. Но когда Ксавье тянется рукой в заднюю часть салона, чтобы отстегнуть ремни детского кресла, дочь мгновенно принимает свой обычный суровый вид — и сама щёлкает замками. А потом сама открывает дверь и поспешно выбирается из машины.
И откуда только в ней столько упрямства и самостоятельности? Впрочем, ответ очевиден — поразительное влияние наследственности.
Уэнсдэй и Ксавье синхронно переглядываются.
— Скоро мы станем ей совсем не нужны, — с театральным драматизмом вздыхает он, провожая дочь задумчивым взглядом. — И когда она успела так повзрослеть?
— Не преувеличивай. Ей всего пять лет, — резонно возражает Аддамс. — Пошли уже.
Они выходят из машины и неторопливо направляются к особняку вслед за Мадлен.
Погода окончательно испортилась — небо затянуто низкими свинцовыми тучами, резкие порывы ледяного ветра треплют длинное платье Уэнсдэй и распущенные волосы Ксавье.
Похоже, ночью ожидается самая настоящая снежная буря. Но поместье Аддамсов больше не кажется ему мрачным — в ненастные вечера особенно уютно сидеть у огромного горящего камина в их гостиной. Или бродить по хитросплетениям коридоров со множеством дверей, которые никуда не ведут. Или проводить долгие часы в их библиотеке, занимающей добрую половину первого этажа.
Здесь всегда царит та самая атмосфера настоящей любящей семьи, которой Торпу так не хватало после смерти матери.
— Мои дорогие! — торжественно восклицает Гомес, когда они оказываются в полутёмном холле, освещаемом лишь множеством свечей в залитых воском канделябрах. — Мы ужасно рады вас видеть!
Мортиша, обвивающая локоть супруга, мягко улыбается — она как всегда преисполнена величественной грации. Словно над этой великолепной женщиной абсолютно не властны годы.
Справа от родителей стоит Пагсли, облачённый в точно такой же полосатый изысканный костюм, как у отца — он выглядит необыкновенно гордо, будто первое тюремное заключение прибавило ему статуса. Мадлен с самым важным видом восседает у него на руках, и Ксавье невольно отмечает про себя, что их необыкновенно тёплые отношения очень уж напоминают Уэнсдэй и Фестера.
Фестер тоже здесь — при виде «мрачной протеже с косичками» на его лице расцветает широкая довольная улыбка, и Аддамс отвечает ему тем же.
— Как вы добрались? — заботливо вопрошает Мортиша, ласково поглаживая супруга по плечу.
— Спасибо, хорошо, — Ксавье первым проходит вглубь просторного холла и по очереди обменивается рукопожатиями с мужской частью родственников. — Принцесса даже заснула по дороге. Правда, Мэдди?
— Мадлен, — жена и дочь поправляют его в один голос. Торп в ответ лишь усмехается и молча разводит руками.
— О, эти женщины… — со знанием дела изрекает Гомес, заговорщически подмигнув зятю. — Играют на струнах наших душ виртуознее любого музыканта, но без них жизнь совершенно не имеет смысла. Tutto vince amore!{?}[Любовь побеждает всё! (итал.)]
— Абсолютно согласен, — Ксавье понимающе кивает, хотя последняя фраза остаётся для него загадкой. Судя по тому, что Уэнсдэй сиюминутно возводит глаза к потолку, это нечто лиричное и не лишённое пафосного романтизма.
— Тьма очей моих, дети наверняка голодны… — Мортиша мягко проводит по щеке мужа тыльной стороной ладони. — Хватит держать их на пороге. Идёмте же к столу.
В огромной столовой, больше напоминающей банкетный зал, уже всё накрыто к ужину. От обилия самых изысканных блюд разбегаются глаза — многочисленная прислуга Аддамсов явно постаралась на славу. И хоть до этого момента Ксавье совсем не хотел есть, от буйства аппетитных ароматов желудок мгновенно сводит тянущим чувством голода.
Все занимают привычные места согласно столовому этикету — дух старой аристократии в этих стенах поистине неискореним. Одна только Мадлен пользуется положением всеобщей любимицы и не подчиняется правилам, продолжая восседать на коленях у Пагсли — тот увлечённо рассказывает ей что-то на уровне приглушенного шепота. Судя по восхищённому выражению кукольного личика, речь идёт как минимум о чём-то незаконном, а как максимум — откровенно опасном для жизни.