За рыбацкую удачу первым поохотиться досталось Толику, и, пообедав, он отправился в лес.
Как удивительно в летнем лесу! На березовых листьях, словно капельки крови, — божьи коровки. Растопырит коровка крылья, задребезжит ими и сорвется в небо. Толик проводил жучка глазами, потерял из виду, перешагнул через муравьиный тракт. Присел улыбаясь. Бегут, бегут муравьишки, работают с утра до ночи, тащат травинки, соломинки, тащат дохлых жучков, торопятся, ничего на свете не замечают. И не ссорятся никогда. Ни разу в жизни не видел Толик, чтоб муравьи между собой не поладили, поссорились бы, подрались. Мирный народ муравьи!
Толик шагал по прозрачному, освещенному солнцем лесу, прислушивался к таинственным летучим шорохам, всматривался в ветви, отыскивая птиц, и вдруг благодарно подумал о Темке.
Все-таки раньше он не понимал ясно Темкиной любви к дельфинам, которых тот никогда и в глаза не видел, к кашалотам, хотя забавно, что кашалот протаранил судно. Темка говорил — ему кит понравился за прямой характер, — за отчаянность, но дело было, конечно, не в этом.
Только сегодня понял Толик все по-настоящему. Сегодня, потому что сегодня он увидел жеребенка, который катался от радости на спине и мог радоваться не меньше, чем люди. Видел луг, усыпанный хрусталиками росы, а сейчас разглядывал муравьев и думал о божьих коровках.
Все живое оказалось близким и похожим на него, человека. И жеребенок, и божьи коровки, и муравьи жили, трудились, радовались — они были сродни ему, Толик думал теперь про животинок не как чужой, посторонний, а как старший их брат, И хвалил Темку: он давно был старшим братом дельфинов, кашалотов, цыплят — всего, что есть живое...
Толик присел. На ветке скакала синичка. Она попрыгала, приглядываясь к мальчишке, и юркнула за дерево. Он обошел ствол и опять — в который раз сегодня! — счастливо засмеялся. Из маленького дупла торчал веселый синичий нос.
Толик спрятался за куст, поставил диафрагму и выдержку, навел стеклышко объектива на дупло и замер.
Синица наконец появилась в окошке, покрутила носиком, прежде чем слететь. Толик щелкнул, и птичка исчезла. Он хотел подняться и идти дальше, но, подумав, решил, что надо снять птичку еще раз — мало ли, вдруг с первого раза не получится.
Он сидел в зарослях, думая про работягу синицу, которая, наверное, тысячу раз за день слетает в лес, пока накормит досыта своих птенцов, а потом, когда подрастут, учит летать — словом, ведет себя как настоящая мать, ничем не отличается от человеческой матери: так же любит своих ребят, заботится о них.
Думая о своем, Толик услышал чьи-то голоса. Он приподнялся из своей засады и увидел отца с Темкой. Они шагали по опушке леса не торопясь, о чем-то разговаривая, и Толик решил притаиться — выскочить неожиданно, когда они подойдут, а до этого, может, еще вернется синица, и он сумеет ее снять.
Но синица не летела, а голоса приближались, и Толик услышал, как, продолжая разговор, отец сказал:
— …Не суди так строго!
— Не строго, — ответил ему, волнуясь, Темка. — Я не строго, а по совести. Ведь это не стихийное бедствие.
Толик притаился, даже не думая о том, как нехорошо слушать чужие разговоры. Просто он не считал, что у Темки могут быть с отцом разговоры, секретные от него. А когда понял, что могут, было поздно.
— Все зависит от человека, — ответил отец. — Если слабый, то стихийное. Он сам с собой ничего поделать не может.
— Но ведь должен он думать о других?
Толик понял, что они говорят про Темкиного отца. — Пьяный человек не хозяин сам себе, — ответил отец и вздохнул.
— А трезвый — хозяин? — спросил Темка резко. Отец как будто задумался и не отвечал. Они вплотную подошли к засаде, где сидел Толик, и остановились.
— Смотри, — сказал отец задумчиво. — Гнездо. — Подождем, пока прилетит? — спросил Темка и без остановки добавил: — Вот вы — хозяин сам себе?
Отец чиркнул спичкой, до Толика долетел запах табачного дыма.
— Ты о чем? — спросил отец, помолчав.
— Петр Иванович! — вдруг грубо сказал Темка. — Когда вы уйдете от нас?
— С чего ты взял? — Голос отца дрогнул.
— Надо, чтоб вы ушли, — ответил Темка. — Вам надо вернуться.
— Ты никак не можешь смириться со мной? — спросил отец напряженно.
— Разве я говорил бы с вами так про своего отца? — Темка помолчал. — Он никогда не обращался со мной, как вы. Пил и ругался, ругался и пил. Вы совсем другой. Но тоже не хозяин сам себе.
Отец усмехнулся.
— Что ты знаешь? — сказал он. — Вот вырастешь, тогда поймешь.