— Знаешь, — сказал Толик, поворачиваясь к товарищу, — мне нужно что-то тебе сказать.
— Мне тоже, — ответил Темка серьезно, — Я говорил с отцом… с Петром Ивановичем, — поправился, краснея, — и он… он мне сказал… что, ну, в общем, он… — Темка собрался с силами и, наконец, выпалил: — Не вернется к вам.
Толик разглядывал Темку и видел, как мучается он. Как стыдно ему говорить об этом, как стыдно признаваться, что отец победил его упорство, сломил его, словно тонкое деревце. Но самое главное не это. Самое главное — Темке стыдно говорить, что он признает эту победу и согласен с ней.
Широкоплечий парень, без пяти минут восьмиклассник стоял перед пятиклашкой, сгорая от стыда, но ничего не мог с собой поделать.
Толик молчал.
Теперь уже Темка смотрел на него удивленно. Почему он молчит, почему не огорчается, ведь это, в конце концов, очень серьезно, и он приготовился к важному разговору. Он приготовился выслушивать упреки.
Он приготовился сказать, может быть, самое важное — что больше не может ненавидеть отца.
— Понимаешь, Темка, — сказал Толик, глядя ему в глаза, — я тоже хотел с тобой говорить об этом.
Толик отвернулся. Он стоял на крутом краю пепелища, и ему казалось — сейчас придется прыгнуть в глубину. На эти обгоревшие колья, на эти горы обугленных кирпичей… И все-таки лучше пусть это будет он.
Толик поднял глаза.
— Это неправда! — сказал он печально и объяснил: — Это было вранье. Отец уже вернулся к нам. Они уезжают…
Толик увидел, как расширились зрачки у Темки. Он глядел на Толика, не видя его, и кривил посеревшие губы в жалкую улыбку.
Темка стоял не шевелясь, неподвижно, улыбаясь, и молчание вырастало прозрачной стеной между ними.
Стена становилась выше, шире, и Толик с ужасом ощущал, что он ничего не может поделать с этой стенкой. Она росла независимо от него, независимо от Темки. Словно отец, надев шапку-невидимку, торопливо строил эту стену между Артемом и Толиком. Он их свел, познакомил — ведь они не знали прежде друг друга и никогда не узнали бы, но помог отец — худом ли, горем, но помог, только ему обязаны мальчишки встречей. А теперь, когда отцу стало ненужно их знакомство, он, незримый, торопливо строил стену.
Темка глядел огромными, невидящими глазами на пожарище и вдруг сказал:
— Я так и думал…
«Вот и все, — тоскливо подумал Толик. — Сейчас он повернется и уйдет». И они могут больше не встречаться. Никогда в жизни. Толик уедет с родителями, а Темка останется тут, и воспоминания их друг о друге будут только больно колоть память. И они постараются поскорее забыть друг про друга.
Опять взрослые! Опять эти взрослые все решают, хотя их и нет рядом. Нет, определенно взрослые обладали какой-то магической силой. Они походили на магнит, который располагает железные опилки только так, как нужно ему, и не иначе. Толик и Темка располагались отцом так, как это нужно было ему.
«Ах эти взрослые! — отчаянно думал Толик. — Если бы можно без них».
Конечно, это глупости. Никуда ты не денешься — взрослые и ребята как части велосипеда. Велосипед — дети, а педали и цепь — взрослые. Они придают всему движение, и это ведь совсем неплохо, главное, чтоб правильно ехать… Но — правильно ехать! Кто знает, как правильно ехать? Ребята не знают, а взрослые едут куда хотят…
Темка молчал, обреченно глядя в овраг. Толик тронул его за плечо.
— Да, конечно, — торопливо и невпопад сказал Темка и вдруг криво улыбнулся. — А ведь мы так и хотели…
Толик нехорошо подумал об отце. Зачем он добивался, чтобы Темка подружился с ним? Ведь он знал, что так будет, знал! Из закоулков памяти выплыла одна подробность: мама спрашивает каждый день у Толика: «Как там Темка?» А потом: «Как отец?»
И еще — отец и мама стоят у больницы. Стоят и говорят, будто ничего у них ни случилось, будто они не разошлись, улыбаются друг другу. И эти слова: «Ты наш бог». «Чей — наш?» — удивился тогда Толик, не бабкин же, а про себя мама во множественном числе не скажет. Сейчас ясно, чей это «наш».
Так вот, значит, когда все началось. Они помирились давно, а игра продолжалась. Отец все добивался Темкиной дружбы. И добился.
— Не горюй! — сказал вдруг Темка наставительно. — Не горюй, а радуйся.
Толик посмотрел на Темку и вдруг увидел, что глаза у него совсем взрослые. Темкины глаза не обижались, не горевали, а понимали… Понимали!
— Ведь он твой отец-то, — сказал Темка задумчиво. — И слава богу, что все кончилось…