Никодим! Зря поправилась мама, не Никодим Михайлович он, Никодим просто. По отчеству ведь человека зовут, когда уважают его. А Никодима Сережа так и зовет — по имени только. Про себя, конечно. Но главное ведь, как про себя человека зовешь.
Может быть, зря Сережа к нему так относится. Может быть, он вовсе неплохой человек — Сережа его один раз только видел, разве скажешь что-нибудь серьезное о человеке с первого взгляда, да еще о взрослом. И может, неплохо отнесся бы к нему Сережа, если бы не мама.
Она после той встречи, после того раза, когда Никодим к ним в гости приходил и с Сережей познакомился, его фотокарточку в уголок зеркала вставила.
Тогда Сережа все понял. Тогда он сказал маме:
— Зачем нам этот Никодим?
Мама поглядела — на Сережу виновато, подошла к нему, взяла за плечи, взглянула в глаза и ответила, как взрослому:
— Должен же у тебя быть отец!
— Ты что! — крикнул тогда Сережа оторопело. — С ума сошла! У меня есть отец!
Отец! Вот был бы он жив!
Отец Сереже часто снится. То в гермошлеме и высотном летчицком костюме с гофрированными рукавами, похожий на космонавта, — картинку, где нарисованы такие летчики, Сережа из «Огонька» вырезал и над своей раскладушкой повесил. То просто за столом, в белой рубашке, улыбается во весь рот, как Чкалов. Такой портрет тоже над кроватью у Сережи есть. А то будто Юрий Гагарин — люди его на руках подбрасывают, и отец в летчицком кителе с майорскими погонами, фуражку с кокардой одной рукой придерживает, чтобы не упала.
Отец улыбается, что-то говорит беззвучно или просто молчит, и Сережа заметил, если отец приснился, значит, ему повезет. В школе или в кружке. Или просто будет хорошее настроение.
Одно только странно — отец ему всегда разный снится. С разными лицами. Но и к этому Сережа привык. Он просто знает: если снится летчик, значит, это отец. И неважно, какое у него лицо. Это объясняется просто. Сережа своего отца никогда не видел. Отец его погиб, когда Сережа еще не родился.
Он был летчиком-испытателем. Они жили в маленьком городке тогда. В поселке даже. Поселок был от авиазавода. И отец обкатывал военные истребители.
Однажды он ушел на работу, поцеловал маму на прощанье, помахал ей рукой, как всегда. И мама, как всегда, села у окна смотреть на летающие самолеты. Ей казалось, что на всех самолетах летит отец. В тот день летали три самолета. Они были похожи на треугольники с маленькими хвостами. Летающая геометрия. Или что-то вреде морских скатов. Мама смотрела, как треугольники измеряют небо. Потом один из них пошел на снижение. Как-то очень резко пошел. И упал на землю. Мама говорила, что небо вдруг стало красным. Кровавым.
Она уехала, в чем была, не собрав даже чемодана — села на станции в проходящий поезд. После поезда мама ехала на лошадях, в бабушкину деревню, и едва добралась до порога, как родился он, Сережа.
Сережа родился раньше срока на целых два месяца, он должен был умереть вслед за отцом. Но мама и бабушка спасли его.
Сережу всегда смешил этот мамин рассказ. Как они спасали его. Забавно очень спасали. В русской печке. Подтапливали ее слегка и клали Сережу в нее. Так он в печке и жил два месяца.
А отца он не видел. И отец не видел его. Сережина жизнь началась после того, как кончилась жизнь отца.
Вот почему снился ему отец с разными лицами…
Сережа смотрит вверх. Он не раз замечал: солнце ушло за горизонт, на улице уже сумерки, а небо еще совсем дневное, и облака на нем горят дневным сиянием. Небо и облака темнеют позже земли.
Земля загородила собой солнце, но не навсегда.
Завтра придет утро, и снова станет светло.
Сережа вдыхает в себя прохладный воздух. Обида угасает, как вечер.
Он берет чайник и встает.
Надо идти. Домой, к маме. Он представил, как мама бегает по улице, спрашивая знакомых мальчишек, не видели ли они Сережу, и по спине между лопаток заструился холодок. Он представил себе ее курносое, почти безбровое лицо, будто выгоревшее на солнце: представил, как округлились от испуга ее глаза. Если бы кто знал, как любила его мама. И как любил ее он. Вот без отца он живет — это возможно хотя и горько, но без мамы представить себя нельзя. Без мамы он жить не мог бы!
Сережа бросается назад, по узкому проходу среди штабелей фанерных ящиков и вдруг ощущает боль. Острый гвоздик, торчащий из ящика, рассек кожу на запястье, и боль вернула его к настоящему.
Никодим!
Никодим будто напомнил о себе этим гвоздиком.
Мама дома, моет посуду в тазу, наклонив слегка голову и прищурив один глаз, чтоб не щипал дым от папироски.