Толик дрожал, улыбаясь, вспоминал, как слышал по радио лекцию, что дрожь — это не просто дрожь от холода, а хитрость организма: хочешь ты или не хочешь, а трясешься, потому что шевелятся, согреваясь, мышцы. Толик хвалил свой дрожащий организм за хитрость, даже он ему сегодня нравился, молодец!
Скрипнули тормоза, мышцы Толикиного тела враз перестали трястись; он кинулся к машине, приготовив для веселого парня в шляпе с пером первую фразу, которую долго сочинял, подпрыгивая у ящика. Фраза была очень вежливая: «Дяденька, будьте добры, выслушайте меня!» — и Толик был уверен, что парень непременно остановится и сразу же, с этой первой фразы отнесется к нему приветливо.
Дверца хлопнула, и Толик уже открыл рот, чтобы сказать свои вежливые слова, как вдруг увидел, что из «Москвича» вылезает вовсе не тот бородатый парень, а толстый и хмурый дядька.
Почтарь прошел мимо Толика, едва не задев его локтем и даже не заметив, сунул мешок в ящик, сильно встряхнул его и тут же выдернул назад. Он не слушал, как шуршат письма, просто ему не было дела до того, как они шуршат. Дядька хмурился, думал о чем-то своем и совсем не замечал своей работы.
Толик уже не раз видел: если люди давно работают, привыкли к делу, которым занимаются, оно им как-то все равно. Сидит в автобусе кондукторша, отрывает билеты, собирает пятаки, а вид у нее такой, будто занята она совсем другим, будто не билеты она раздает, а неизвестно что, и будто сама она вовсе не она, а кто-то другой. Думает человек о чем-то своем и делом будто бы занят совсем иным, а это — билеты отрывать и деньги брать — просто так, между прочим, будто этого и нет.
Или вот еще кассирша в магазине. Стоит перед ней очередь, а она вдруг начнет деньги считать. Считает, считает грязные бумажки. Добро бы сдавать в банк надо было или еще куда, а то просто так сидит и считает, неизвестно зачем. И хоть бы считала с интересом, нет ведь, будто машинка какая-нибудь счетная, арифмометр. А глаза у самой пустые. Витает где-то. Ни очереди не видит, ни денег.
Вот и дядька этот. Приехал, вышел, сунул свой мешок в ящик, обратно вытащил и к машине отправился. Сам даже, наверное, не заметил, что он сделал. Как автомат. Раз, раз, раз, раз…
Дядька шел назад; еще минута, и он уедет. Толик в отчаянии кинулся к нему, совсем забыв свою вежливую фразу.
— Дяденька, — крикнул он, — отдайте письмо!
Дяденька остановился, навис над ним толстой тучей.
— Какое письмо? — спросил простуженным голосом.
— Я письмо туда бросил! — крикнул Толик. — А адрес неправильно написал!
— Ну другое сочини! — прохрипел почтарь.
— Да как же, дяденька? — закричал Толик. — Как же я напишу?
— Не могу, не могу, — ответил дядька, колыхнув животом и трогаясь к машине. — Порядок такой.
Это было ужасно, страшно, немыслимо: вся Толикина затея лопнула в одну минуту. Еще недавно он радовался, что придумал такую штуку. Никто и не догадается! Было письмо — и нет его. Писали? Писали. В ящик бросили? Бросили. А письма нет — фокус-покус.
А вот какой фокус вышел. Страшный…
В отчаянии Толик дернул толстяка за рукав и заплакал.
— Дяденька! — крикнул он. — Честное слово! Честное пионерское! Отдайте письмо. Отдайте, я все расскажу.
— А ну-ка! — прорычал почтарь, отодвигая Толика толстой рукой. — Отойди! Ишь, хулиган какой!
Он сел в «Москвич», отчего тот покосился на один бок, кинул свой мешок через плечо куда-то в черное окошко, ведущее в кузов, и завел машину.
— Дяденька! — крикнул в который раз Толик, крепко вцепившись в ручку «Москвича». — Ну, дяденька!..
Почтарь рванул машину, и Толик чуть не упал под колесо, едва успел отпустить ручку.
— Не положено! — крикнул ему на прощанье толстяк.
«Москвич», расплескивая тонкий лед в лужах, помчался вперед, ехидно подмигивая красными огоньками.
Толик на мгновенье представил, что произошло, и закричал — жутко, пронзительно. Потом подбежал к оранжевому ящику и яростно стукнул его кулаком. По замерзшей руке, словно молния, стеганула острая боль, и Толик бессильно заплакал.
«Дурак, идиот! — клял себя Толик. — Что наделал! Что наделал! И почему так получается: когда хочешь сделать хорошее, выходит плохое?!»
Не зря говорят: понедельник — день тяжелый.
Впрочем, давно уж не было у Толика легких дней. Один другого тяжелей, словно гири.
Все уроки Толик сидел как во сне. Слова учителей долетали откуда-то издалека, словно в ушах была вата. Потом так же далеко прогремел последний звонок, и Толик побрел одеваться. Он шел по лестнице — глухой, какой-то пустой, равнодушный — и вдруг едва не покатился кубарем: пропустил ступеньку.