Джульетта часто пела во время работы, от этого дела делались как-то легче. Однажды утром она пела, моя посуду после завтрака, и случайно глянула в сторону Франсэз, сидевшей за столом. Франсэз откинулась назад на стуле, закрыла глаза и на лице ее было написано блаженство.
Почувствовав взгляд Джульетты, Франсэз открыла глаза и улыбнулась, слегка недовольная тем, что ее занятие было замечено.
— Ваш голос очень хорош. Я бы могла часами слушать вас. Наша мать тоже пела иногда. Но она не умела петь так, как вы — голос у нее был заурядный. Мама любила музыку. У нее была музыкальная шкатулка, подаренная ее отцом, и когда поднимали крышку этой шкатулки, начинала играть прекрасная мелодия, очень приятная и изысканная. Я обычно представляла, что это звучат маленькие серебряные капельки. — Франсэз вздохнула. — Сейчас эта шкатулка у меня наверху, в нижнем ящике. Я спрятала ее подальше. Стало слишком печально ее слушать.
Совсем как ее братец, подумала Джульетта.
— Мама любила красивые вещи, — продолжала вспоминать Франсэз. — Она была из городской семьи и, знаете, довольно богатой. Вся мебель у нас в гостиной и столовой досталась от них. Она привезла с собой все эти фамильные драгоценности — подсвечники и все остальное, — когда вышла замуж за папу. Помню, она частенько садилась и разглядывала эти вещи или трогала их рукой, а я тогда спрашивала, о чем она думает. И она обычно говорила: «Просто я вспоминаю, вот и все». Я не знаю, почему она вышла замуж за папу, он был совсем не похож на нее. Правда, он был необычайно хорош в молодости. У нас есть фотография, на которой они сняты после свадьбы, и там он очень красивый. Немного похож на Эймоса, но более сдержанный.
Более сдержанный, чем Эймос? Джульетте он вообще казался ледяным почти всегда, когда ему случалось на нее смотреть. А все же, нет, еще раз представив его, Джульетта решила, что Эймос не столько сдержанный, сколько просто тяжелый в общении. Когда он сердится, то глаза его прямо огнем сверкают.
— Спойте еще что-нибудь, — продолжила Франсэз. — Не обращайте на меня внимание. Я люблю вас слушать. Особенно, когда лежу наверху в своей постели. Почему-то от вашего пения мне становится легче.
Слезы подступили к горлу девушки. Ей было тяжело сознавать, что Франсэз умирает. Джульетта с трудом подавила рыдания и начала петь.
Следующий урок Франсэз был посвящен стирке белья. Она послала Джульетту наверх, чтобы собрать белье с постелей. Джульетта чувствовала себя неловко, почти виновато, входя в чужие комнаты, словно была воровкой. Но особенно неуютно ей было входить в просторную спальню, принадлежавшую Эймосу.
В его комнате было мало мебели, только кровать, стул и узкий шкаф. Все предметы были сделаны из массивного дуба и изготовлены очень бесхитростно. Столь же простым выглядело и покрывало на постели, а свисавший подзор был уже блеклым и застиранным. Почти ничего не напоминало о том, кто живет в этой комнате, разве, может быть, подчеркнутая простота и бедность обстановки. На одной стене висел дагерротип в металлической рамке, и это было единственным украшением. Джульетта с любопытством подошла к нему, думая, что, возможно, это фотография матери Итана. В доме о ней никто не упоминал, и Джульетта часто задумывалась о том, что произошло с этой женщиной. Она решила для себя, что жена Эймоса умерла, поскольку поблизости ее явно не было, но оставалось невыясненным, когда и как это случилось.
Оказалось, однако, что дагерротип был семейным портретом, на котором отец сидел в центре, положив руки на колени и держа шляпу в руке; за ним стола мать и ее рука покоилась на плече отца. По обеим сторонам скамеечки, на которой сидел отец, стояли маленькие мальчики, а перед более высоким из них стояла маленькая девочка. На коленях отца приютился маленький ребенок, пол которого нельзя было определить, так как младенец был одет в чепчик и длинное белое платьице. Все они напряженно смотрели перед собой.