- Молодец! Покакал! - Жена радостно потрепала Акакия по затылку. - И Мишка покакал, и гуленьки! Умница!
Она сняла плюшевого медведя с бабкиного горшка, а затем приподняла с горшка "гуленьки". Он посмотрел себе за спину и закричал маме: "Понюхай!" Жена взяла горшок, сунула туда нос, сказала: "Хорошо пахнет". -- "Ха-а-со!" - удовлетворенно пробормотал Акакий и улегся наконец в постель. Жена пощупала комочки в горшке, озабоченно проговорила: "Первая порция крутая... Завтра еще раз клизму сделаем!"
Акакий выбросил пятку из-под одеяла, и его страшно насмешило, что она, наполовину голая, торчит из рваного ползунка. Он начал хохотать и чесать себе пятку.*19
- Накой пятку делялем! (Накрой пятку одеялом!)
Я накрывал, он опять высовывал ее наружу и хохотал взахлеб.
- Накой! Во тета нога... Во тету накой...
Жена, погладив Акакия по головке, зашептала:
- Гуленьки, спи-засыпай! Тебе приснится и папа, и мама... Хорошие сны увидишь...
Она запела:
-- Котя, котенька-коток,
Котя, серенький хвосток,
Приди, котик, ночевать,
Мою детоньку качать,
Прибаюкивать...
- Котя! Ко-тя! - Он успокоился и начал засыпать.
Этот бесконечный день, слава Богу, подходил к концу. Я выбрался в коридор: там мать перед сном опрыскивала прихожую, пропитавшуюся крепким кошачьим запахом, освежителем для унитаза "Тайга" "с приятным ароматом хвойных трав".
15.
Знаменитый парадокс Оскара Уайльда "Чтобы избавиться от соблазна, нужно поддаться ему" *20 безусловно верен во всех случаях, кроме одного: когда соблазн, постепенно теряя свою притягательность, превращается в долг. По неписаному закону семейного общежития, передающемуся, как правило, изустно (правда, бывает, он находит пристанище и во всякого рода "Энциклопедиях молодой женщины"), следует трижды в неделю исполнять свои супружеские обязанности. Сегодняшний день я еще с утра скрепя сердце наметил как третий день на неделе и намеревался во что бы то ни стало свершить задуманное.
Хорошо было Льву Толстому! Он ни разу не задавался вопросом: а с какой стати мужчина непременно и беспрерывно должен быть одержим похотью. Похоть он считал источником страстей, а значит, причиной насилия и зла. Воздержание - вот универсальная панацея и рецепт спасения человечества. Скорее всего, Толстой обладал недюжинной потенцией, ибо ни о чем другом серьезно не думал. Все его боренья с Богом проходили на сексуальной почве. Обыкновенный человек, в противоположность Толстому, к несчастью, вынужден от случая к случаю тонизировать свои влечения.
Жена бегала по комнате и в полутьме искала ночную рубашку. Полы ее короткого халатика распахивались и обнажали кусочки тела. Я вспомнил, что читал в каком-то американском сексуальном руководстве о том, как лучше возбудить мужа. Жена слоняется по комнате в одном белье, делая вид занятости. Тем временем у нее как бы невзначай то расстегивается бюстгальтер, то внезапно падают трусики (она на ходу их поправляет)... Это фантазия меня отчасти возбудила. Вообще, самые сильные чувства мужчина испытывает большей частью наедине с собой, когда воображает любовную связь, а не действует непосредственно. Да и что такое женщина сама по себе - без мужской фантазии? Держатель половых органов? Вместилище плоти? Что есть воспетые поэтами женские губы, алчущие поцелуев, в точном физиологическом смысле? Только "кровавое мясо", *21 по меткому выражению Сеченова!
Я похлопал жену по ягодицам и схватил губами мочку ее уха. Она задержалась на мгновение, сказала: "Сейчас" - вытащила из-под дивана ночную рубашку - и вышла.
Определенно Кашпировский, несмотря на все свое косноязычие, внушил мне повышенную сексуальность - не к добру! Наверняка в эту минуту вся страна, весь мир под покровом ночи занимается "этим вот", следуя установке всемогущего целителя: скрипят кровати, раздаются стоны и крики, потеют мужчины и женщины, вздрагивают во сне дети - словом, планетарная картина всеобщей любви, развернутая в пространстве и времени.
Я разложил диван, постелил постель, достал из 13 тома собрания сочинений Ленина ("Материализм и эмпириокритицизм") средство индивидуальной защиты и стал ожидать жену во всеоружии.
17.
За окном постукивали вагонные колеса. "Ди-ни-ди-ни-ди-ни-ди... - торопливо позвякивали часы. - Дини-дон-дон-дон... Дини-дон-дон-дон..." - как будто злорадный парикмахер кляцал ножницами над ухом, перед тем как приступить к безжалостной стрижке. Я подстроился под ритм часов и на паузе попал в такт.
Родительский диван в разобранном состоянии был с горбом посередине, так что спящий на нем автоматически переваливался вправо или влево. Вместе с тем между частями дивана разверзлась весьма ощутимая яма, в нее-то время от времени попадала моя нога, и между делом я, судорожно взбрыкивая, вырывал ее оттуда.
Чтобы отвлечься от неудобств и окунуться в происходящее с головой, я попытался воссоединить и привести в соответствие ритм часов и ритм скрипучих диванных пружин. После некоторых усилий мне это удалось: я вошел в звуковой резонанс - и испытал эстетическое удовлетворение.
Шмяк! Сквозняк прокатился по квартире - в кухне с грохотом хлопнула дверь. Ветер прошелся по моей спине, дунул в ухо. Я лягнул ногой, пяткой прикрывая растворившуюся дверь: трах!
Сбиваясь и вновь входя в ритм, я с легким удивлением почувствовал, как наши тела плавно скатываются с дивана. Бац! Это соскочила боковая спинка, и диван не слишком вежливо скинул нас вниз. Правда, мы мягко приземлились на ноги.
Я зашел сбоку, поглядел, что случилось. Все понятно: из спинки вывалился болт, поэтому теперь диван расположился на полу в наклонной плоскости. (Жена уже лежала на нем.)
- Черт знает какие диваны у нас делают! - выругался я.
- Ему лет тридцать!
- Все равно халтура!
Акакий беспокойно заворочался, зашуршал; вскрикнул во сне. Я подошел к нему: он разметал по кроватке руки и ноги, отбросил одеяло. Я хотел накрыть его. С дивана раздался короткий окрик: "Руки! Это что такое?" Я нагнулся, ополоснул ладони в кастрюле, со страху разбрызгав воду, вытер руки марлей. Закутал Акакия одеялом.
Затем начался второй круг. Я отсчитал про себя - под часы - раз-два, раз-два... Поехали! Трудно быть метким на покатом диване. Раз-два, раз-два... Э-э! Что это у меня там сзади? Черт возьми! В животе явственно заурчало и появилось буквальное, физическое ощущение, будто по кишке толчками выбрасывается какая-то дрянь прямо к заднему проходу. Как пить дать, Кашпировский подгадил. Наверно, кроме всего прочего, он дал установку на прочищение желудка! Черт меня дернул на ночь огурцы жрать!
В этот момент я почти не контролировал маятниковые колебания своего туловища, двигаясь лишь по инерции, с затухающей амплитудой, - так усталая рука чистит вантозом унитаз. Всю волю и внимание я сосредоточил на том, чтобы не допустить такого неуместного, несвоевременного позора.
К счастью, моя нога нащупала точку опоры, уперлась в стену. Стало немного легче. Размах маятника увеличился. Другая нога последовала за первой. Мои пятки в броуновском движении ерзали по мохнатой поверхности ковра, то скручивая нижний его край в трубочку, то вдавливая в стену пустотелые бугры. Теперь я с радостью ощущал себя отбойным молотком, рьяно долбящим цементное покрытие. Диван прогибался и стонал. Вдруг мои пятки одновременно торкнулись в пустоту, а через мгновение мне на спину тяжело опустился ковер - одним краем. Подтянув за собой другой конец, он закрыл нас с головой. От неожиданности я выпустил из себя все содержимое и вылез из-под ковра опустошенный.
Зажег настольную лампу. Повесить ковер назад сразу же не представлялось никакой возможности: несколько колец оборвалось. Я злобно скинул его на пол.
Жена, обняв колени, как-то сжавшись и ощетинившись, забилась в угол дивана, отрывисто и неровно дышала. Я боялся, что она расплачется.
- Знаешь, мне сейчас показалось, что мы разведемся...
- Что за глупости, - раздраженно пробормотал я, а сам суеверно подумал: - Все может быть...
Она резко встала, накинула халатик и двинулась в ванную.