Доменико обвел ее и Ренцо вопросительным взглядом, и она почувствовала прилив жара к щекам. Ее прежнее отчаяние и непреклонность не отразились на ее нынешнем поведении, и пронзительный взгляд Дома показал, что он понял.
— Мы можем поговорить? — Ренцо пристально посмотрел ей в лицо. — Одни?
Он выглядел ужасно — изможденный, неопрятный. Его волосы были в беспорядке, как будто он много раз проводил по ним руками. Его присутствие немного поколебало ее. Но она усвоила урок, который он преподал ей, и не позволит ему снова ее обмануть. Она выпятила подбородок. То, что он сделал, в ее книге называлось предательством, что сделало его в ее глазах непоправимым.
— Нет, Джина, — Джулия потянулась через расстояние, чтобы встать рядом с ней для поддержки. — Ты не будешь с ним разговаривать, потому что он уезжает.
— Я хочу, — ответила Джина, спускаясь по оставшимся ступенькам. — Можем ли мы воспользоваться вашим кабинетом? — спросила она Дома.
Он бросил на нее нечитаемый взгляд. — Ты уверена, что это то, чего ты хочешь?
Она кивнула, не глядя на Ренцо. — Я уверена.
— Ладно, — он обвел их еще одним любопытным взглядом и наклонил голову влево, в сторону своего кабинета.
Когда она пошевелилась, Джулия попыталась остановить ее, но Дом отвел жену назад за руку, подавляя ее протест. — Пусть она поговорит.
— Пошли, — Джина бросила Ренцо через плечо и пошла вперед, чувствуя спиной жар его взгляда. Она вошла в комнату и вызывающе повернулась, когда он медленно закрыл за собой дверь.
Никто в ее жизни не причинял ей больше боли, чем этот человек, из-за ее глупости довериться ему всем сердцем. Боль, которую она почувствовала, услышав, как ее мама и папа спорят о ее браке с Ренцо в их спальне, была разрушительной. Казалось, весь мир перевернулся у нее под ногами.
Резкий ответ отца все еще звучал у нее в ушах: — Я не могу этого изменить. Это не в моей власти. Это было решено много лет назад.
Сначала они ссорились из-за его любовниц, и Джина чувствовала себя неловко, подслушивая их личные разговоры. Она не планировала этого. Она хотела узнать о себе, а не о проблемах своих родителей. Ее сердце обливалось кровью за мать, которая знала о его неверности и никогда не показывала этого. Она начала на цыпочках отходить от двери, когда умоляющие слова Луизы остановили ее на месте и заморозили кровь.
— Я прощу тебя за все, но, пожалуйста, не выдавай ее замуж за Кастеллано. Не позволяй этому случиться. Умоляю тебя.
Выдать ее замуж за Кастеллано.
Это было решено много лет назад.
Как Ренцо мог так ее предать?
Не долго думая, Джина сбежала из дома на рассвете и оказалась у своей тети. — Они собираются выдать меня замуж за Ренцо Кастеллано, — сказала она ошеломленным Дому и Джулии.
Но даже в те моменты крайнего гнева, обиды и чувства разбитости она не могла найти в себе силы осудить Ренцо и рассказать им все об их странных отношениях. Она свалила всю вину на своего дедушку и отца.
— Эй, никто тебя ни за кого не выдаст замуж! — пообещал Дом, пока Джулия и ее отец ссорились по телефону.
— Позови ее к телефону, — потребовал ее отец по громкой связи.
— Нет.
— Она моя дочь.
— Больше нет, — кричала Джина из-за кулис. — Отцы не продают своих дочерей.
— Слушай, Марко, ты не можешь этого сделать, мужик! — сказал Дом. — Давай будем благоразумны, ладно?
— Я приеду, и мы поговорим, — ответил ее отец.
— Будь моим гостем, но ты не изменишь ее решения.
Затем Ренцо начал звонить ей. Джина хотела ответить ему и обличить его в лицемерии и обмане, но делать это перед Домом и Джулией было бы слишком неловко, поэтому она выключила телефон. Она не ожидала, что у него хватит наглости появиться у их двери.
И теперь он стоял в нескольких футах от нее, разглядывая ее. Несомненно, он пытался нащупать место, чтобы ослабить ее убежденность и накормить ее еще большей ложью. Она осталась неподвижной посреди огромной комнаты, которую Джулия в шутку называла кабинетом Белого дома, и наблюдала, как он подошел к французским окнам. Он стоял к ней спиной, глядя на гавань. Тишина затянулась, и терпение Джины лопнуло.
— Ты приехал сюда полюбоваться видом на гавань или собираешься рассказать, какой ты вероломный и двуличный человек? — резко бросила она.
Ренцо медленно повернул голову и посмотрел на нее из-под полуприкрытых век. — Ты думаешь, я такой?
— Разве нет? Не могу поверить, что я была такой дурой, что доверилась тебе! — в ярости бросилась на него Джина. — Ты был единственным человеком, к которому я подумала обратиться за помощью, и все это время ты издевался над моей наивностью. — Ее подбородок затрясся, а голос сорвался. — Держу пари, тебе было приятно пробраться в мою жизнь, как вор, и готовить меня как свою будущую невесту.
Кроме покусывания внутренней стороны щеки и неестественной напряженности его тела, она не получила от него никакой реакции. Горькие слезы наполнили ее глаза, грозя вылиться наружу. Как легко он втерся в ее доверие. Все это было игрой. Все в нем было фальшивым. Он был фальшивым.
— Кто тебе сказал? — спросил он наконец.
— Не твое дело.
Ренцо подошел к ней. — Можем ли мы сесть и поговорить?
— Нет! — Она решительно покачала головой. — Я постою.
— Хорошо. Тогда я сяду с твоего разрешения. — Он опустился в белый кожаный секционный диван и положил локти на колени, свесив руки между вытянутыми ногами. — Ты осуждаешь меня, не слушая.
— Что тут слушать? — Джина ощетинилась. Какая наглость с его стороны выглядеть таким спокойным и собранным, когда она была в таком смятении.
Вздохнув, он потянулся за пачкой Marlboro Lights в нагрудном кармане. Он протянул ее ей, но она покачала головой. Пожав плечами, он прикурил сигарету от своей зажигалки и бросил пачку на стол.
Он глубоко затянулся и спросил: — Когда ты подслушивала разговоры своего отца и дедушки, мое имя когда-нибудь упоминалось?
— Что?
— Они хоть раз упомянули мое имя? — надавил он. — Ты умная девушка и...
— Перестань разговаривать со мной, как с ребенком! — оборвала она его.
— Если бы я думал, что ты ребенок, мы бы не вели этот разговор, — терпеливо возразил он. — Там было упомянуто два имени, Джина. — Он поднял два пальца. — Два. Казираги и Рицци. Ты сама мне сказала. Подумай. Если бы между твоей семьей и мной был брачный договор, твой дедушка не говорил бы о поощрении иска Казираги, не так ли?
Джина вздрогнула. Слишком поглощенная гневом и болью, она не продумала все детали этого разговора. Он был прав. Это ее мать упомянула его имя.
— Ну? — подсказал он.
Она нахмурила брови. — Что именно ты говоришь?
Втягивая дым во рту, он долго смотрел на нее. — Я говорю, — сказал он, — что произошло нечто, что ни твой дед, ни я не имели никакой власти предотвратить.
— Верно, — саркастически фыркнула она. — Два бессильных босса мафии.
— Джина, я понимаю, что ты обижена, — начал он мягко, — потому что ты считаешь, что я предал твое доверие.
— Это еще мягко сказано! — Он попытался поймать ее руку, но она быстро выдернула ее из его рук. — Не трогай меня!