В Павлодаре в том году готовился процесс над Шафером, о чем я уже упоминал. У него в доме обнаружили румынский журнал со статьей об Израиле («сионистская пропаганда!»). Шафер преподавал в пединституте, был популярен среди молодежи... «Антисоветизм» и «сионизм» считались почти синонимами...
Я не хотел подводить «Простор», который и без того находился в непрестанной осаде. В тот же день, когда меня вызвали в прокуратуру, я пришел к Шухову, рассказал обо всем и заявил, что ухожу из редакции «по собственному желанию»...
Иван Петрович, сидя за столом, ссутулился, обхватил голову руками, сивый чуб повис, накрыл прорезанный тугими морщинами лоб. Не знаю, о чем он думал, но после долгой паузы он тряхнул головой и похлопал себя по пиджачному карману, отыскивая пачку сигарет.
— Не надо, Юра... Оставайтесь... — проговорил он хриплым от табачного дыма и старости голосом. — Никуда вам не надо уходить...
— Но...
— И пожалуйста никому обо всем этом не рассказывайте...
А через несколько дней в журнал явились двое в штатском... Тихо, вежливо и потому с особенно угрожающей интонацией они объявили, войдя в нашу большую комнату, где размещались все отделы, что хотят побеседовать со мной... Мы присели в вестибюле. У меня спросили, знаю ли я Ландау Ефима Иосифовича. Я ответил, что да, знаю, бывал у него дома, а он бывал у нас. Кроме того, он вместе с Виктором Штейном опубликовал рецензию «Правда, раскаляющая совесть» на мой роман «Кто, если не ты?..» Он принес и оставил вам свое завещание? Да, примерно год назад... Где оно? У меня дома. Пройдемте с нами... У подъезда стояла маленькая, с облупившейся краской на. кузове машина, меня посадили в этот кузовок с зарешетченной дверью и мы поехали — неведомо куда...
Ефим Иосифович Ландау преподавал в пединституте и последние годы работал над докторской диссертацией, посвященной романам Ильи Эренбурга. Он был высокого роста, с несколько одутловатым эллипсообразным лицом, с мягкими карими глазами в легкой поволоке — работая много и усердно, он не высыпался и, случалось, задремывал посреди разговора. Едва ли не единственный, он откликнулся напечатанной в «Ленсмене» рецензией на «Теркина на том свете» Твардовского — сатирическую поэму, которая, несмотря на неожиданное благоволение «верхов», т.е. Хрущева, в партийных кругах считалась весьма сомнительной... Во время Отечественной войны Ландау служил в части, стоявшей на Дальнем Востоке и принимавшей участие в короткой схватке с Японией, Будучи закоренелым холостяком, он жил вдвоем с матерью, а после ее смерти — в одиночестве, и поскольку имел кооперативную квартиру и богатейшую библиотеку, на которую тратил всю зарплату, то вполне естественным, казалось мне, было его желание составить завещание и разделить предполагаемое наследство между близкими друзьями. Однажды он явился к нам с бутылкой шампанского и конвертом, в котором находилось завещание. На конверте было написано: «Прошу не торопиться вскрывать». Мы распили шампанское, а конверт я спрятал в коробку, где лежали наши документы...
Сквозь решетку в задней дверце кузова я заметил, что мы въезжаем во двор, где находилась наша четырехэтажка. Двое кегебешников поднялись по лестнице вместе со мной, нам открыла Анина мама. Ее уже предупредил Белянинов, которого я успел попросить это сделать. Глаза ее были полны ужаса, когда мы перешагнули порог. Только здесь двое «сопровождавших» сказали мне, что им нужен конверт с завещанием Ландау. Я нашел его в коробке, лежавшей на верхней полке книжного стеллажа. Далее последовало: «Пройдемте с нами». Мы опять оказались в машине — на прежних местах. К чему все это?.. Этого я не мог понять.
Далее мы подъехали к дому, где жил Ландау. В ответ на звонок нам открыл дверь незнакомый мужчина. Меня пропустили вперед. Внутри квартиры я увидел такой же раскардаш, какой был у Жовтисов. Посреди большой комнаты стоял письменный стол, обычно находившийся у стены, на нем лежали какие-то бумаги, бланки, записные книжки, я узнал в записях на их листках почерк Ландау.
На меня дохнуло запахом смерти...