Но с момента образования государства Израили началась война с целью его уничтожения — и продолжается, продолжается... Ведь речь идет не о «справедливом мире», не об «освобождении оккупированных территорий», а об уничтожении... О том, чтобы тех, кто нашел там прибежище, «сбросить в море»!.. Этого не могут — или не хотят — понять арабы, а Европа?.. Она почему не может этого понять? И — помимо прочего — ощутить свою вину перед преданными ею, принесенными в жертву, брошенными — как некогда в Колизее на растерзание зверям — шестью миллионами... Шестью миллионами, превращенными в серый, рассеянный по воздуху пепел!..
Европа... Но почему этого не могли признать мои друзья?..
Итак, 6 октября началась война. Война Судного Дня. Была пятница. Начало самого торжественного и самого священного дня в еврейском календаре. В этот день евреи каются в совершенных за минувший год грехах, просят прощения — у господа Бога и друг у друга, Бог же определяет, какой должна быть жизнь каждого человека в начинающемся году и заносит все это в Книгу Судеб... В синагогах звучит исполненная трагизма молитва Кол Нидрей, повсюду, в больших и малый синагогах, раздается трубный, пронзительный звук шофара... В этот самый день в Тель-Авиве завыли сирены воздушной тревоги, так хорошо знакомые мне с детства, и сирийские войска начали наступление с севера, египетские — с юга... Зная, что те и другие стягивают к границам Израиля свои войска, на этот раз израильтяне, в отличие от Шестидневной войны, не решились на превентивный удар, дабы не возбуждать против себя мировое общественное мнение, и расплата за такое решение оказалась жестокой...
Сирийцы, наступая, далеко продвинулись на Голанах, египетские войска форсировали Суэцкий канал и наносили мощные удары по израильским оборонительным укреплениям в Синайской пустыне. У них был большой перевес во всем — в танках, артиллерии, самолетах, которые им поставлял Советский Союз. В то же время Франция и Англия наложили эмбарго на поставки оружия Израилю. Между тем советские ракеты, направляемые советскими военными специалистами, сбивали израильские самолеты...
Голда Меир, тогдашний премьер-министр Израиля, обратилась к своему народу: «Мы не сомневаемся, что победим. Но мы убеждены также и в том, что эта новая агрессия Египта и Сирии — безумие. Мы сделали все, что могли, чтобы это предупредить... Пока еще есть время, мы информировали дружественные страны о полученых сведениях насчет планов нападения на Израиль. Мы призвали сделать все, что в их силах, чтобы предотвратить войну, но все-таки Египет и Сирия начали наступление»...
В газетах, которые мы читали, говорилось совсем противоположное: «Вчера, после тщательной подготовки и мобилизации резервистов, израильские войска совершили нападение на Египет и Сирию. Ястребы из Тель-Авива совершили новый акт агрессии, бросая всем миролюбивым силам....» Или (сообщение из Каира от собкора «Правды»): «Преднамеренное нападение Израиля на Египет и Сирию является продолжением израильской агрессивной политики, направленной на то, чтобы аннексировать арабские земли и сломить дух арабских народов». А вот заявление Советского правительств октября 1973 года: «Ни для кого не является секретом, что причина создавшегося положения на Ближнем Востоке — экспансионисткая политика правящих кругов Израиля»... И далее: «Советский Союз последовательно выступает как надежный друг арабских государств. И, само собой, «Верные принципам мира и международной солидарности, советские люди горячо одобряют политику Советского правительства....» По вечерам я приникал к транзистору, стараясь сквозь рокот глушилок разобрать отдельные слова, плохо сочленяемые мысленные фразы. Напротив редакции, через площадь, находился книжный магазин, в нем продавались географические пособия, карты. Я попросил карту Ближнего Востока, продавец долго рылся под прилавком, прежде чем ее нашел.
— Последняя, — проворчал он, протянув мне карту, свернутую в трубку. Под его подозрительным взглядом, сопровождаемым усмешкой выгнутых подковкой губ, я чувствовал себя израильским шпионом, не больше и не меньше... Зато в «Просторе» меня ободряюще похлопывали по плечу.
— Не боись, Юра, — приговаривал при этом Николай Ровенский — вспомни, как начиналась Отечественная и чем она кончилась...
Белянинов, Антонов, не говоря уже о Володе Берденникове, поддерживали его, но казалось — никто из них не верит собственным, произносимым для моего утешения, словам...
И было ощущение, что они больше сочувствовали мне, чем Израилю...